— Вот именно! — растерянно промолвил один из присяжных. — Как же быть в случае такой неопределенности?
— Как быть? — живо подхватил Маркс. — Всем известно, что при Наполеоне не существовало никакой свободы печати. Поэтому, уж если вы хотите применять наполеоновский закон к такой ступени политического и социального развития, для которой он вовсе не предназначался, то применяйте его полностью, толкуйте в духе нового времени — и пусть на благо печати пойдет и заключительная фраза статьи о долге. В рассматриваемом случае, — Маркс кивнул головой в сторону Энгельса и Корфа, — задача облегчается вам самой буквой закона. Но даже и там, где буква закона вступает в явное противоречие с только что достигнутой ступенью общественного развития, именно вы, господа присяжные, обязаны сказать свое веское слово в борьбе между отжившими предписаниями закона и живыми требованиями общества.
Бледный, разъяренный, не владеющий собой Бёллинг стремительно поднялся и громыхнул на весь зал латынью:
— Dura lex, sed lex![5]
В тон прокурору со своего места тотчас, как насмешливое эхо, отозвался Энгельс:
— Pereat mundus et fiat justitia![6]
— Господа! — едва сдерживая улыбку, сказал Кремер. — Мы не в римском сенате. Прошу изъясняться по-немецки.
— Истинная свобода может существовать только на почве закона! — столь же возбужденно процитировал прокурор фразу из недавнего предписания нового министра юстиции Ринтелена.
Подсудимый с грустной безнадежностью посмотрел на прокурора и закончил, обращаясь к присяжным:
— Ваш долг, господа, опередить законодательство, если оно не осознает необходимость удовлетворить потребности общества. Это самая благородная привилегия суда присяжных.
Но Бёллинг продолжал бесноваться:
— Вы призываете к беззаконию, а закон — основа общества!..
— Это — фантазия юристов, — покрутил рукой возле лба Маркс. — Наоборот, закон должен основываться на обществе, он должен быть выражением его общих интересов и потребностей в противоположность произволу отдельного индивидуума.
— Никто и никогда не говорил ничего подобного! — В голосе прокурора мешались негодование и страх.
— Что ж, — вызывающе тряхнул Маркс своей буйной гривой, — наконец настала пора сказать!.. Вы хотите, чтобы люди слепо верили вам и вашим одряхлевшим кумирам. Но, господин прокурор, мир сейчас еще менее доверчив, чем во времена Фомы… Вот этот кодекс Наполеона, который я держу в руке, не создал современного буржуазного общества. Напротив, буржуазное общество, возникшее в восемнадцатом веке и продолжавшее развиваться в девятнадцатом, находит в этом кодексе только свое юридическое выражение. Когда он перестанет соответствовать общественным отношениям, он превратится просто в пачку бумаги.
— Не более того? — усмехнулся Бёллинг.
— Не более того, — очень серьезно ответил Маркс. — Стремление сохранить старые законы наперекор новым потребностям общественного развития есть, в сущности, не что иное, как прикрытое благочестивыми фразами отстаивание не соответствующих времени частных интересов против назревших общих интересов. Это сохранение почвы законности имеет целью сделать такие частные интересы господствующими; оно ведет к злоупотреблению государственной властью.
На скамьях присяжных произошло противоречивое движение, оттуда послышался сдержанный говор. Чувствовалось, что одним слова подсудимого понравились, других привели в недоумение, у третьих вызвали несогласие.
— Господа! — отпив глоток воды из стоявшего перед ним стакана и словно освежив свой голос, воскликнул Маркс. — Но ведь суть статьи «Аресты» не в разоблачении Цвейфеля и жандармов. Что касается лично меня, то, заверяю вас, я охотнее занимаюсь великими всемирно-историческими событиями, я предпочитаю анализировать ход истории, а не возиться с местными кумирами, с жандармами и прокуратурой. Какими бы великими ни мнили себя эти господа, в гигантских битвах современности они ничто, абсолютное ничто.
— Как же вы позволили себе унизиться до борьбы с ними? — снова подал голос Бёллинг. — Как могли пойти на такую жертву?
— Да, я считаю настоящей жертвой с нашей стороны, что мы решаемся ломать копья с подобными противниками. — Маркс поморщился при последних словах. — Но, господин прокурор, таков уж долг печати — вступаться за угнетенных в непосредственно окружающей ее среде. Недостаточно вести борьбу вообще с существующими отношениями и с высшими властями. Печати приходится выступать против данного жандарма, данного прокурора, данного органа власти.
— Господин Маркс! — обеспокоенный развитием мысли подсудимого, прервал его Кремер. — Вы опять отклонились от предмета нашего разбирательства. Вернемся к тому, в чем состоит суть инкриминируемой статьи.
— Да, господин председатель, — Маркс понял опасения Кремера, но он знал, что слова, которые сейчас скажет, еще больше встревожат судью, — я говорил о сути статьи. Вся суть этой статьи заключается в критике правительства Ганземана, которое ознаменовало свой приход к власти странным заявлением, что, чем многочисленнее полиция, тем свободнее государство; в предсказании контрреволюции, которая действительно потом последовала. В инкриминируемой статье мы разоблачали всего-навсего лишь одно, выхваченное из окружающей нас среды, очевидное проявление систематической контрреволюционной деятельности правительства Ганземана. Аресты в Кёльне не были изолированным явлением. Аресты производились тогда и производятся сейчас по всей Пруссии, по всей Германии.
— Господин председатель! — едва владея своим голосом, готовым вот-вот сорваться на крик, сказал Бёллинг. — Прошу вас освободить меня от дальнейшего присутствия. Как я вижу, судебное разбирательство уже окончилось и начался политический митинг.
— Нет, господин прокурор, — мягко, но внятно произнес Кремер, — ваше присутствие обязательно до конца.
— В таком случае напомните доктору Марксу, что здесь зал судебных заседаний, а не зал Эйзера, не ресторан Штольверка, где так любят встречаться его единомышленники; что он — подсудимый, а не оратор на политическом митинге.
Председатель, видя, что Маркс заканчивает, в нерешительности замялся.
— Да, аресты производились в Бадене, Вюртемберге, Баварии, всюду! — Маркс широко махнул правой рукой. — И мы должны были молчать при таком явном предательском заговоре всех немецких правительств против народа?..
Стояла полнейшая тишина. Как тяжелые камни, падали последние слова речи:
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
