Читаем без скачивания Литература мятежного века - Николай Федь

Истинность литературы определяется ее связью с жизнью. В то же время она призвана служить самой жизни. Ее интересует человек не вообще, а в конкретном проявлении диалектического единства человеческого и социального, социального и человеческого. Не научно-технические процессы сами по себе привлекают писателей, но связанные с ними изменения в сознании людей, их человеческие и гражданские качества в действии. Между тем, литераторы нередко ставят важные вопросы, поднимают актуальные темы, а когда доходит до главного - показа человеческого характера, - тут их творческие установки не находят своей достойной реализации: нет в произведении оригинальной человеческой индивидуальности, глубокой и самобытной личности, наделенной чувством, умом, исторической памятью. Ибо не открывает писатель без типического характера глубин высокого назначения жизни.

Тематический пласт повести Александра Белая "Линия" (строительство одного из подмосковных объектов) давно и хорошо разработан, обретя со временем некую схему, литературную традицию отбора и изображения. Автор предложил свой подход в показе забот и дел строителей, его герои почти не имеют личной жизни - все поглотила работа, строительство, сделано это с явным нажимом, в полный голос. Определяя особенность "Линии" Николай Евдокимов отметил во вступлении к повести, что тут "строительство живет своей жизнью, у него, как у людей, свой характер, своя судьба, оно одушевлено и, словно живой организм, з а с т а в л я е т г е р о е в п о в е с т в о в а н и я п о с т у п а т ь п о с в о и м з а к о н а м". И в самом деле, главными героями Белая являются не конкретные люди, а некая единая по своей сути и разнообразнейшая в своих проявлениях стройка и прораб вообще, как должностная функция, проявляющаяся в лице Скибина, Елхимова, Ануреева и Тарасевича.

Что же, собственно, из этого следует?

Опытный, симпатичный и во всех отношениях положительный Толя Скибин "стоял как зачарованный. Все, что он носил в душе, теперь, наконец, воспринималось как внешнее и не тяготило, а было покорно ему. Производство существует лишь в движении и в равновесии между тем, что вкладывается, и тем, что производится, и это ставит условием безболезненного существования занятых в нем людей... Гармония в производстве - точка неустойчивого равновесия. Сущность гармонии - беспрепятственное продвижение производства по фронту работ, и значит, она в самой себе всегда содержит и фактор непрерывного своего уничтожения: непрерывное поглощение производством фронта работ и сужение простора для движения. Волна, несущая прораба, наткнувшись на что-нибудь, начинает спадать: уже что-то тревожит, уже вместо повиновения с полуслова - вопросы и озабоченность вокруг, уже нет уверенности в общей любви, душа напрягается, чувствуя новое противостояние. Прорабу пора сходить с гребня волны и бежать впереди нее, опрокидывая преграды, о которые, если не успеть, идущая сзади волна расшибает. Начинается погоня за новой гармонией, и так без конца".

А вот стройка глазами другого прораба, Жени Елхимова: "Чем дальше, тем больше крепла в нем против его воли убежденность, что производство переросло свое первоначальное назначение - быть источником материальных благ для людей; что теперь наряду с этим у производства есть и преобладает самосознание, свое "я", что у этого "я" появились свои собственные желания и цели, и одна из них стала для производства самоцелью - непрерывное, ритмичное, всевозрастающее развитие самого себя. Женя все чаще, и чем дальше, тем сильнее, ощущал производство как нечто враждебное и сверхэгоистическое. В своем эгоистическом требовании от людей хорошего для себя самочувствия производство перестало считаться с людьми как главным для него, третируя их как нечто вспомогательное, обслуживающее его самоцель, спекулируя на том, что если прекратится его жизнь, то прекратится и всякая жизнь... Производство стало диктовать людям такие взгляды на себя, такие критерии самооценки и оценки друг друга, что люди оказывались довольны собой и друг другом лишь в той мере, насколько успешно каждый из них обслуживал его эгоизм".

К чему все это в конце концов приводит, писатель демонстрирует на судьбе третьего прораба. Проработав на стройке много лет, Ануреев утратил свою человеческую сущность, превратился в простой придаток производства: "Он не переставал чувствовать тяжесть того, что предстоит ему завтра. Так было каждый вечер: завтра, еще не наставшее, звало его, наполняло тревожным ожиданием; Ануреев не мог заставить себя не думать о нем, как ни внушал себе, что сейчас все равно нельзя начать действовать, а если уж ждать, то лучше ждать спокойно. Ануреев привык к этому... Он не различал себя в мире, да и не очень старался различить. Жизнь несла его. Ануреев был постоянно сосредоточен на ее зовах, на задачах, которые она в изобилии предлагала ему и решения которых настойчиво требовала. Он был издерган, замотан..."

Уйдут со стройки Елхимов и Ануреев, останутся более жизнестойкие Скибин и Тарасевич. Но что ждет их? Не восстанет ли их естество против бездушной логики производства? Вот, к примеру, Валера Тарасевич. Поневоле вынужденный (из-за болезни) принять какие-то решения, он начинает постигать эту самую неуловимую логику производства: "Он забыл, п о т е р я л с е б я в гонке за гармонией производства, которую начинал чувствовать как главное и прекраснейшее в жизни. На волне первых своих побед он несся, опрокидывая преграды, могущественный, как бог, и, как божество, счастливый... Тарасевич все яснее осознавал себя как часть общей для всего на производстве и всем повелевающей силы. Пока он не постиг ее, она угнетала; теперь же открылась как милосердная. Он видел и слышал теперь лишь ее и, забыв себя, преисполнялся ее могущества. Осознанная как милосердная, а не враждебная душе, стала двигателем воли. У Тарасевича не стало ни желания, ни времени думать о себе: было полное самозабвение в деле".

Повесть написана увлеченно, со знанием стройки. Интересен образ прораба Анатолия Скибина. Стройка - его призвание, его любовь (автор фактически не показывает "личной жизни" своего героя), он - знающий, энергичный деятельный. Но справедлив ли Белая к своим героям, которые, по сути, вянут под бременем своего дела, постепенно утрачивая свое человеческое существо? И не слишком ли преувеличивает автор зависимость людей от производства, которое наделяет собственным "я", самосознанием? Это отнюдь не праздные вопросы, тем более что возникают они при чтении произведения литературы, предметом исследования которой всегда был человек - и не просто человек, а действенный, стремившийся к свободе, к самоутверждению и самовыражению.

Что бы то ни было, повесть Александра Белая "Линия" явилась попыткой (в русской литературе, пожалуй, единственной) сделать предметом художественной литературы технический процесс как таковой.

***

Итак, в литературе послевоенного периода не ослабевает, а, напротив, повышается интерес к социально-нравственным проблемам, отчетливо заявившим о себе в новых условиях. Перед писателями встали вопросы: не является показателем духовного регресса чрезмерное увлечение техницизмами? Как проявляется в восприятии современника та высокая гуманность, которая стала сутью советского образа жизни? Так действительность потребовала от литературы более пристального внимания к человеку как личности, к показу сложных нравственно-психологических процессов и сдвигов в его сознании. Отсюда художественное исследование конфликтов и характеров в новых условиях.

В этом плане представляет значительный интерес роман Бориса Торохова "Крутизна". В начале произведения мы встречаемся с теми простыми девчатами и парнями, которые стояли у истоков одного из промышленных гигантов Нижневолжского тракторного. Им, рабочим завода, было суждено жить в трудное, но славное время: энтузиазм первой пятилетки, преодолевавший все лишения и препоны, героизм борьбы с фашистскими захватчиками, восстановление, а по сути, строительство нового города и завода в послевоенный период, наконец, жизнь, труд, думы и чаяния в шестидесятые-семидесятые годы, т.е. повествование захватывает более чем полувековой отрезок жизни общества.

Это не значит, однако, что писатель скользит по поверхности событий и фактов, произвольно выхватывая отдельные куски реальной действительности, соединяя их комментариями и общими рассуждениями. Напротив, широкий охват сторон бытия обострил внимание автора к т е н д е н ц и я м, непреходящим ценностям и урокам недавнего прошлого и современности. Все это художественно убедительно показано на судьбах представителей рабочего класса. Борис Торохов хорошо знает завод, пишет о производстве увлеченно и увлекательно. Вот, например, описание процесса сборки трактора: "Трое суток Рогожин с тремя помощниками без сна и отдыха собирали мотор первого трактора. Трое суток! А мотор не заводился. Его собирали и разбирали вновь, а он в лучшем случае лишь чихал, да и то не всегда. Сначала ребят даже чих радовал, но разве каждому чиху нарадуешься? Сборщики намучились, перепачкались словно черти, а уходить никто не пожелал: - костьми ляжем, но дело доведем до конца! Наконец вновь - в который раз! - проверили все детали, некоторые заменили, тщательно все промазали, собрали, стали запускать. Мотор заработал! Затрясся, зашумел, зафыркал, выпустил сизые клубы отработанного газа. Запел! Ребята как завороженные стояли и смотрели на него, чуть не плача от радости, затем пустились в пляс".