Читаем без скачивания След Альбатроса (Танцы со змеями - 1) - Игорь Христофоров

Бурыга недовольно перевернул фотографии, поморщился от желтых разводов фиксажа на оборотной стороне и оборвал фельдшера:

- Хватит болтать! Тебя от словесного поноса лечить нужно. Ты что: не знаешь, что фотография не является документом, пока на обороте не указано, где, когда и при каких обстоятельствах все изображенное случилось?

- Сейчас устраним, товарищ капитан второго ранга. Моряк - ни причем, защитил фельдшера Ким.

- Ни приче-о-ом, - передразнил Бурыга, посмотрел на сомкнутые щелями и оттого совсем не видимые глаза Кима и вернулся к своему креслу, которое тут же застонало и заныло под его необъятной фигурой, с которой запросто в Японии можно было выиграть чемпионат по борьбе сумо, а если и не выиграть, то получить первый приз за необъятность. Из кресла огрызнулся: - Пинкертоны хреновы. Не забудьте хоть печати на бумажках проставить. Без печатей с ними только в туалет можно сходить, а не протест заявить.

Анфимов взвесил на ладони папку, в которой лежало такое горькое, такое тяжелое прошлое, и, словно обессилев от ее страшного веса, вдруг резко протянул папку Киму.

- Положи у меня в каюте. Вместе с фотографиями. Все равно еще мне нужно объяснительную записку составить...

- Знаешь, как моряк заорал, так я сразу понял, что эти засранцы пираты. Пока вы там варежки разевали, я в низы рванул, к оружейке. Смотрю замок. А что мне замок, если я в сверхсрочниках, на крейсере еще, кочергу восьмеркой загибал. Я его шарах - и оторвал! Калашникова - в лапу, рожок на ходу приставил. Токо, гад, забыл, что с предохранителя сначала на одиночный перещелкиваешь...

- Зачем им эти мешки нужны были? - грустно вздохнул Анфимов. - Что у них в Италии: сахара, что ли, нет? Моряка, сволочи, убили...

- Может, и не итальянцы они вовсе. Смотри, как по-нашенски шпарили...

- Да нет, хозяин-то итальянец, а остальные - точно наши...

- Выходит, Анфимыч, такие времена пришли, что пираты уж и на военные корабли плевать стали?

- А что - военные?.. Пока пушки развернешь, они уже - шмыг! - и убежали. Значит, корабельный устав еще до конца не дописан. Надо главу делать, что в море матросы и офицеры обязаны ходить по верхней палубе с оружием...

- Ну да! Тут и так упреешь! А ты еще железяку на пузяку - это ж вообще ожог заработаешь... И потом: так же салаги годков с обиды, мля, перестреляют. Не-е, не годится...

- Морской протест заявить бы нужно, - озабоченно проговорил посеревший Анфимов.

- Положено - в первом порту захода, - пофорсил знанием законов Бурыга.

- А где он - тот первый?

- Латакия, в Сирии. Мы ж там отовариваться будем. Только, Анфимыч, поверь мне: этот протест - что мертвому припарки. Телеграмму в штаб флота дали? Дали. Значит, самое главное сделали. А протест... Вот что мы об этих хануриках знаем? Название яхты запомнил?

- А его, кажется, и не было...

- Когда кажется, креститься надо.

- И номера на борту - никакого, - озабоченно покомкал сухие губы Анфимов. - А флаг? Флаг точно помню - итальянский...

- Они тебе хоть парагвайский повесят. А лучше б сразу - череп с костями, "Веселый Роджер".

Вежливый кашель заставил Анфимова обернуться. В рубке стояли Ким, которому он поручил собирать бумаги по происшествию, и согнувший голову от низкого для него подволока старшина-фельдшер.

- Все как положено, товарищ командир, - протянул Ким зеленую папку. В трех экземплярах: объяснительные записки, выписки из вахтенного, навигационного и машинного журналов, акты результатов осмотра, схема взаимного маневрирования, ну... и остальное.

Анфимов уже хотел открыть папку, заранее зная, что Ким все сделал с тщательностью и аккуратностью образцового чиновника, но из-за его спины ткнул поверх папки кипой фотографий фельдшер, и Ким, увидев их, вспыхнул и честно признался:

- Забыл о фото, товарищ командир...

- Все сняли? - выпал из кресла Бурыга, воткнул свой живот между Кимом и Анфимовым.

Его толстые, влажные пальцы, оставляя сеточки отпечатков на зеркальном глянце, перебрали фотографии убитого Абунина, вмятины от пуль на торпедном аппарате, на палубе возле мешков.

- Мог бы и получше сделать. "ФЭДом", что ли?

- Не в аппарате дело, товарищ капитан второго ранга, - при перечислении его звания фельдшер бросил голову вверх, чтобы замереть в стойке "смирно", и тут же врезался белобрысой макушкой в стальной кожух трассы. - О-ох! Извиняюсь, - снова сгорбился и, тыча длинным, худым пальцем на фотографии, стал очень похож то ли на кузнечика, то ли на богомола, и так же быстро, как кузнечик, но только с упором на "о", как вологодский кузнечик, заверещал: - Было бы другое имущество по фотопроявке, оно бы лучшей вышло. А то проявитель старый, фиксаж старый, у всех химикатов срок годности три года назад вышел, вода на промывку не годится - не вода, а сплошная соль...

Бурыга недовольно перевернул фотографии, поморщился от желтых разводов фиксажа на оборотной стороне и оборвал фельдшера:

- Хватит болтать! Тебя от словесного поноса лечить нужно. Ты что: не знаешь, что фотография не является документом, пока на обороте не указано, где, когда и при каких обстоятельствах все изображенное случилось?

- Сейчас устраним, товарищ капитан второго ранга. Моряк - ни причем, защитил фельдшера Ким.

- Ни приче-о-ом, - передразнил Бурыга, посмотрел на сомкнутые щелями и оттого совсем не видимые глаза Кима и вернулся к своему креслу, которое тут же застонало и заныло под его необъятной фигурой, с которой запросто в Японии можно было выиграть чемпионат по борьбе сумо, а если и не выиграть, то получить первый приз за необъятность. Из кресла огрызнулся: - Пинкертоны хреновы. Не забудьте хоть печати на бумажках проставить. Без печатей с ними только в туалет можно сходить, а не протест заявить.

Анфимов взвесил на ладони папку, в которой лежало такое горькое, такое тяжелое прошлое, и, словно обессилев от ее страшного веса, вдруг резко протянул папку Киму.

- Положи у меня в каюте. Вместе с фотографиями. Все равно еще мне нужно объяснительную записку составить...

- Бачковым накрыть столы! - уже бодрее вогнал голос в корабельные динамики Кравчук. Пауза между командами была слишком мала, чтобы заснуть, и горло после нескольких глотков избавилось от противной шершавинки.

- В это бы пузо да пять-шесть арбузов, - ласково погладил себя по животу Бурыга. - А дадут перловку в столовке, чтоб не качалась головка...

- С-суки! - прохрипел на светло-желтую,

чистенькую-чистенькую переборку Анфимов.

Все находящиеся в рубке обернулись на звук, но увидели только огненно-рыжий затылок командира, прилипшего лбом к засаленному дерматину ограничителя на бинокуляре. Побелевшие пальцы Анфимова чуть дернули стальные, в насечках крест-накрест, трубы-крылья.

- С-суки! Бачковым - отбой! Боевая тревога!

Кравчук непонимающе, по-коровьи посмотрел на Бурыгу, но тот знал не больше его. Как старший на борту, он обязан был дать разрешение Анфимову на команду, но ярость, исходящая от его затылка, мешала соблюдению субординаций.

- Я что сказал?! - вырвал из бинокуляра разъяренное лицо Анфимов, на котором ограничитель оставил еще одну глубокую морщину.

- Е... есть, тащ к-дир, - похватал Кравчук пальцами воздух, пока, наконец, не сорвал скользкий эбонитовый рожок. Отбил звонками нечто похожее на "Спартак" - чемпион!", потом воткнул длинный, пронизывающий корабль с носа в корму и назад, непрерывный сигнал и, только когда услышал, как ожил, забухал дверями, люками и клинкетами вздрогнувший "Альбатрос", добавил голосом то, что и так уже было ясно любому матросу без слов: - Боевая тревога!

- Смотрите! - чуть ли не подтолкнул Анфимов пригнувшегося Бурыгу к бинокуляру. - Ну!

- Они, что ли?

- Точно: белый борт, флаг, проект... Ну, суки, в порошок сотру, на молекулы разложу! Полн-ный вперед! - и шагнул к Кравчуку, чтобы тот быстрее вогнал ручки машинного телеграфа на самое дальнее по полукругу деление.

"Альбатрос" дрогнул, напрягся стальными мышцами и, разгоняясь по штилевой пленке, пошел, пошел, отваливая белую, в густой пене, волну.

- Здесь - нейтральные воды, - то ли спросил, то ли напомнил Кравчук.

- А нападали они что: в своих?! - чуть ли не сбил его окриком Анфимов.

Кравчук непроизвольно отшагнул, боком ударился о деревянный ограничитель для матроса-рулевого. За многие годы корабельной службы он разучился удивляться, но сейчас, глядя на страшное, с дрожащими губами, с расширившимися, ничего не видящими вблизи себя глазами лицо командира, он испытал нечто похожее на удивление. На минуту ему показалось, что Анфимов настолько сильно наполнился гневом, что стал похож на Бурыгу. Нет, не просто похож, а будто бы десяток бурыг одновременно вселилось в него.

- Право руля! - в бешенстве крикнул Анфимов рулевому.

Тот оттолкнулся спиной от ограничителя, замер в столбняке и начал подворачивать вправо махонький, размером с крышку от майонезной банки, штурвальчик, одновременно думая о том, почему на его прежнем корабле, морском тральщике, командир говорил не "Право руля", а "Право на борт" и какая в этом разница, если можно вообще ограничиться приказом "Вправо!"