К концу I столетия н. э. в империи начинает распространяться митраизм[125]. Митра был персидским божеством, культ которого, без сомнения, родился на берегах Понта Эвксинского[126]. Вероятно, первоначально он был божеством воинов, считался защитником солдат. В митраизме смешались элементы различных религий разных областей Малой Азии, в свою очередь иранские верования восприняли теологию семитского происхождения; в глазах последователей Митра был царем Солнце, Непобедимым Солнцем. Рассказывали, что он родился на скале в день зимнего солнцестояния [127] и что неожиданно пастухи преподнесли ему дары от своих стад. Об иранском происхождении легенды говорит ее космогонический характер. Митра боролся с быком и, вонзив ему нож в горло, приносил его в жертву богу. Священная кровь животного, проливавшаяся на землю, оплодотворила ее. Так произошли съедобные злаки. Считалось, что именно Митра наделил мужчин бесконечными природными благодеяниями и, как Геракл, противостоял злым силам, стремясь уничтожить все, что ее опустошает.
Культовые обряды в митраизме разыгрывали драматические перипетии мифа. Место отправления культа часто находилось под землей; оно должно было напоминать пещеру, в которой родился бог. Свод пещеры символизировал звездное небо. Самым священным моментом богослужения являлось жертвоприношение быка. Позднее, когда именно — трудно сказать, жертвоприношение было дополнено обрядом, заимствованным из таинств Кибелы, — тавроболией. Быку перерезали горло над ямой, и его кровь орошала одного из верующих, который ожидал, стоя в яме, этого оплодотворяющего крещения.
Верующие объединялись церквями под властью духовенства. Само оно приобрело иерархию. Священники приносили клятву своему богу и обещали соблюдать его заветы. Нам достоверно не известно, какими были эти заветы; можно только предполагать, что они формировали очень высокую мораль, основанную на верности, отвращении ко лжи, человеческом братстве и потребности в чистоте. В митраизме содержался военный аспект, что и привлекало многих римлян, и неудивительно, что в Риме и на всем Западе (но не в Греции) устраивалось большое количество mithraea[128], которые с конца I века н. э. практиковались почти повсеместно. Выше уже упоминалось о том, что это ими был увлечен Нерон, потребовав от Тиридата[129] посвятить себя в тайны Митры, и с 64 году н. э. он стремился идентифицировать себя с царем-Солнцем. Значение религиозных пристрастий Нерона для будущего императорского культа, который в дальнейшем превратился (по крайней мере, частично) в солярную теологию[130] таким образом, оказалось велико. Но митраизм в некотором роде подготовил пути к христианству[131], не только распространяя монотеизм, который до него оставался главным образом философским учением (а оно не разделялось массой народа), но и пропагандируя восточную демонологию и противопоставляя принцип Добра, воплощенного в Митре, силам Зла, вступающим в борьбу против него[132].
Митраизм, по своему характеру разнородная религия, в которой соединяются маздеистские[133] элементы и вавилонская астрология, возможно, оказался наиболее мощным средством распространения этих идей на Западе, но концепции и аналогичные верования проникали туда и другими путями начиная с II века до н. э. Первоначально они были занесены сирийскими рабами, проданными в Италию после войн с Селевкидами. Эти сирийцы поклонялись богине Атаргатис[134] парной богу Ададу. Постепенно сметливые сирийцы стали играть большую роль в коммерческой жизни Рима. Пример знаменитого Тримальхиона[135], современника Нерона, показывает, какой удачи могли достигнуть некоторые из них, став вольноотпущенниками. В Римской империи сирийцы были везде, во всех факториях и торговых городах, а вместе с ними селились и их божества. Кроме культа Атаргатис и Адада, на Западе распространился культ Адониса, повелителя жизни и бога растительности. Каждую весну женщины оплакивали смерть Адониса и праздновали его воскресение[136]. Сирийцы распространяли также халдейскую астрологию[137], которую мистики неопифагорейцы пытались рационально объяснить, но к ее практике прибегали во всех общественных слоях, и императоры неоднократно принимали суровые меры против магов и халдеев. И не потому, что хотели предостеречь народ от ошибок, но потому, что сами верили в астрологию, боялись результатов предсказаний астрологов и пытались сохранить ее для своего собственного употребления.
Рим с времен своего возникновения был знаком с магией, и в законах двенадцати таблиц фигурирует закон, запрещающий malum carmen — зловредное колдовство. На этой благоприятной почве практика восточной магии могла только процветать. Этим ремеслом главным образом занимались женщины, и кажется, оно было очень прибыльным. У Горация мы можем найти эпизод об ужасной женщине, по имени Канидия, некромантке, которая собиралась выкапывать трупы в оссуарии и расчленяла их, чтобы раздобыть ингредиенты, необходимые для составления зелья, и даже уморила голодом младенца, закопав его по шею в землю, чтобы в его костный мозг проникли магические силы. Эти колдуны на заказ составляли не только любовное зелье, но и яды для избавления от чем-то помешавших мужей или престарелых отцов, никак не умиравших.
В период империи астрологи, колдуны и всевозможные предсказатели господствовали в повседневной религиозной жизни. Они были специалистами, к которым прибегали при разных обстоятельствах. До наших дней сохранилось большое количество гравированных свинцовых табличек, которыми пользовались колдуны. Тексты содержат обращения к божествам ада (демонам в восточных религиях), часто испрашивают побед для участников состязаний на колесницах, желают врагам неудачи, болезней и смерти; перечисляются в невероятном смешении варварские боги, имена часто трудно прочесть, потому что они стерты от времени. Там соединяются маздеистские демоны, италийские боги, египетские божества и все то, что подсказывала колдунам их фантазия. Старый римский анимизм также нашел свое место в колдовской практике: древняя религия с элементами магии в течение долгого времени упорядочилась жрецами и стала безобидной. Магия и восточные культы удовлетворяли духовные потребности народа, освобождали от жестких религиозных предписаний.
Государственная религия, находившаяся под контролем официальных жреческих коллегий, была гораздо менее жесткой, чем часто утверждается. Она умела мириться, особенно в кризисные периоды, с самыми дерзкими нововведениями. Так, во время войны с Ганнибалом она согласилась с введением в Риме культа фригийской богини Кибелы, обрядовость которого имела откровенно оргиастический характер: жрецы евнухи впадали в экстаз во время своих священных танцев, наносили себе ранящие удары кнутом и кинжалом, проливая кровь. Ничто не могло более открыто противостоять старинной дисциплине virtus. Но крайняя необходимость заставила принять Кибелу, так как в тяжелые годы Ганнибаловой войны священное могущество традиционных божеств не казалось достаточным, и прямой контакт с оргиастическими силами представлялся полезным. Римляне отправились с большой пышностью в Пессинунт, во Фригию, за священным камнем, который изображал богиню[138], и его установили на Палатине, в самом центре Вечного города Ромула. Однако сенат не позволил, чтобы обряды варварского культа отправлялись во всей их жестокости; была создана жреческая иерархия, под присмотром которой служба смягчилась, праздники отмечались торжественно, — преимущества были приобретены, опасностей удалось избежать.
Волна мистицизма прокатывалась по полуострову время от времени, способствуя пробуждению наиболее разнузданных обрядов, образовывались коллегии мистов[139] для совместного проведения оргиастических церемоний. Однако строгие меры полицейского вмешательства римских властей возвращали прежний порядок. Известен казус, связанный с культом Диониса, который в начале II века до н. э. распространялся и в сельской местности, и в городах, будоража население. Посвященные, мужчины и женщины, собирались вместе и предавались исступлению, характерному для обрядности Диониса, возможно даже совершая человеческие жертвоприношения. Реакция римского сената была беспощадной. Постановление сената запрещало под страхом смертной казни создавать сообщества последователей Диониса. Но сам культ бога не был запрещен при условии, что отправлялся жрецами, подчиненными наблюдению со стороны должностных лиц. Между тем не стоит говорить о римской терпимости. Чувства, которыми руководствовались сенаторы, вовсе не свидетельствовали об уважении к свободе совести, но представляли собой настороженность перед открытой демонстрацией божественного начала. Сознавая бесконечное его богатство, они догадывались, что официальная религия его не исчерпывала, и были готовы обеспечить государству благодетельное воздействие любой новой теургии. Они понимали также, что практика, к которой относятся терпимо, ни в коем случае не нарушит равновесие и дисциплину в городе.
