Толстой предсказывает и Дюшана с Тристаном Тзара. В романе «Воскресение» Игнатий Никифорович Рагожинский, муж сестры Нехлюдова, «человек без имени и состояния, но очень ловкий служака, который, искусно лавируя между либерализмом и консерватизмом, пользуясь тем из двух направлений, которое в данное время и в данном случае давало лучшие для его жизни результаты», в споре с Нехлюдовым замечает: «Послушайте, Дмитрий Иванович, ведь это совершенное безумие!… Я знаю, это ваш давнишний dada». Игнатий Никифорович оказывается совершенно прав, Нехлюдов - типичный посетитель кабаре «Вольтер» в Цюрихе. Симпатии же графа полностью на стороне dada. Совпадение смерти Толстого и появления «Первой абстрактной композиции» Кандинского очень выразительно.
Belle epoque одержима жаждой уничтожения и смерти. Старый мир нелеп, новый - кровожаден. К 1914-му все были хороши, так что и столетие породили соответствующее, чтобы на своем исходе, смешав модерн с модернизмом, XX век превратился в абсолютную гламурную галиматью. Которая и торжествует в новой belle epoque начала XXI. Интересно, она тоже будет переживаться как потеря сладко зудящего фурункула?
* ЛИЦА *
Барышня с горностаем
Рассказ воспитанницы института благородных девиц
Евгения Павловна Семихатова в 1916 году провожала на войну своих старших современников, помогала раненым солдатам и офицерам в госпиталях. Но это время запомнилось ей балами и другими молодежными забавами.
Мне 103 года, много всего и хорошего, и плохого было в моей жизни, но дореволюционное время запомнилось как детский рай. Немногие и тогда жили так, как мы, - а сейчас так почти никто не живет.
Мой отец Павел Евграфович Дорофеев не грабил и не обманывал никого, никакого бизнеса не вел, а зарабатывал на приличную жизнь честным трудом. Он был дворянином, служил начальником Туркестанской железной дороги. В 1910 году наша семья уехала из Петербурга на станцию Аральское Море. В том же году я поступила в институт благородных девиц.
1912-1914 годы для нас прошли под знаком крушения «Титаника». Говорят, что XX век начался с Первой мировой. Это неправда, он начался с «Титаника». Даже мне в мои восемь лет стало понятно, что близится страшное время, когда чудовищная угроза может исходить не только от стихии, но и от цивилизации.
Летом я обычно отправлялась на каникулы к родителям в Туркестан. Там меня и застала война. Первое, что сразу вспоминается, - это папин командный поезд; от отца в тот момент зависели поставки на фронт со всей Средней Азии. Его личный вагон был отделан красным деревом, в нем были кабинет, ванная. И еще три вагона - с охраной, кухней, съестными припасами.
В Петербург я вернулась уже в сентябре. Помню, как раз солдаты проходили на вокзал - по-моему, на Витебский. Большие такие мужики, с бородами. Крестьяне. Прохожие бросали им цветы, забыв про сословные различия. Музыка играла. Все думали, что к зиме война закончится, и представляли ее романтической прогулкой. Я тоже думала так и держала под подушкой открытку с фотографией царя перед военным строем.
Первое изменение, которое я заметила, - в Петербурге стали игнорировать все немецкое. Мы в институте учили немецкий и французский (французский вообще был главным языком, главнее русского, на нем мы говорили и вне классов). Вдруг вместо немецкого ввели английский. И вообще все германское стало исчезать из жизни - книги, вещи. Появились английские забавы: стал очень модным, например, футбол. Если раньше в футбол играли только мужики с английских заводов, то тут к нему пристрастилась молодежь - гимназисты, студенты университета. Англичан в городе было много, и каждую неделю устраивали матч между ними и нашими молодыми людьми. Мы всегда болели за ничью!
До лета 1915 года никаких изменений в худшую сторону я не замечала. Все так же были балы, мы танцевали там с кадетами. На выпускной бал к нам в институт приехала, по традиции, императрица Александра Федоровна. Музыка, веселье. В армию непосредственно из Петрограда забирали совсем немногих - мальчишки рвались на фронт, но их возвращали. Кстати, переименование Петербурга в Петроград все восприняли хорошо. Говорили, наконец-то город станет русским, каким ему и положено быть.
Перемены, к которым привела война, я заметила не в Петрограде, а летом, когда на каникулах гостила у родителей. Я слышала, как папа рассказывал маме об отправке неблагонадежных офицеров с фронта в Кушку - по его дороге. Якобы эти офицеры сеяли панику и пропагандировали революционные настроения. Кстати, в 1917 году офицеры этого гарнизона, первые в России, отправили поздравительную телеграмму Временному правительству. А у меня в голове не укладывалось, как можно желать поражения своей стране.
Осенью 1915-го и зимой 1915-16 годов произошла какая-то перемена в городе - люди стали более мрачными, чем раньше. В это же время начали отправлять на фронт молодых офицеров, с которыми еще год назад мы танцевали на балах. И через месяц-другой некоторых из них после ранений стали доставлять в петроградские лазареты. Раз в неделю все девочки из института туда ходили - помогать. Мне было 11-12 лет, и я, конечно, могла помочь раненым офицерам скорее словом, чем делом. Читала им стихи, что-то приносила из магазинов.
Но жизнь все равно не прекращалась! Той зимой как раз вошло в моду фигурное катание. И вообще как-то внезапно в нашу жизнь ворвался спорт. Мы очень активно занимались джигитовкой, плаванием, катанием на велосипеде. Жизнь немного огрубела. Но одновременно все стали очень модно одеваться. Тратили последние деньги на одежду. И многие наши девочки из класса тоже спускали все родительские деньги на наряды. У меня в 12 лет появилась горностаевая муфта, много платьев, шляпок.
Еще вот что я стала замечать за более старшими девочками, особенно из народа: у них стал пропадать патриотический пыл. Мы, институтские девочки, конечно, не знали всей правды о том, как живет народ. Что уже хлеба не стало, что другие продукты очень сильно подорожали. Но при этом меня очень удивляло, что этот самый народ сильно потянулся к развлечениям - авангардному театру, кабаре, литературным вечерам в кабаках. И еще - даже перед Февральской все рестораны были полны. Это тоже казалось удивительным.
В 1916 году многие стали уезжать в Финляндию, говорили, мол, там спокойнее. А среди девочек стало модно увлекаться поэтами и анархистами. И те, и другие казались романтиками. Так хотелось романтики в этот 1916 год!
Не всем жилось в то время тяжело. Я дружила с одной девочкой. Ее отец во время войны поставлял в армию хлеб и другие продукты и стал миллионером. Он поступал так: приезжал к линии фронта и за полцены скупал скот. Говорил, все равно немцы отнимут или убьют во время боев. Еще он как-то переправлял деньги во Францию - по-моему, через Швецию. Подружка хвасталась, что они купили дом в Ницце. А мы с классом в это время последние детские рублики собирали для помощи раненым и вдовам. Что потом с этой семьей стало, я уже не помню.
В конце 1916 года даже у нас в классе девочки стали говорить об измене на фронте среди генералов. Из царской семьи к нам в институт приезжать стали редко. Бульварные газеты писали про похождения Распутина. Называли его немецким шпионом. На улицах появились солдаты-инвалиды, просившие милостыню. В Петроград приехало неожиданно много корейцев и китайцев. Говорили, что некому стало работать. Все это действовало как-то угнетающе. Спасали только книги. Я стала много читать.
Потом, ближе к весне, классная дама рассказала нам о том, что произошла революция. Причем рассказывала она это на русском языке - а до того всегда разговаривала с нами только по-французски. Чуть позже, в марте или начале апреля, отец прислал за мной, и я уехала на Арал. А оттуда, уже со всей семьей, - в Ташкент, папу туда перевели. И в свои 13 с половиной лет я тогда почему-то стала вдруг ощущать себя гораздо старше - наверное, 20-летней девушкой.
Записал Павел Пряников
Анна Кузьминская
Величие в том, чтобы лечь на рельсы
Академик Вячеслав Вс. Иванов о практике патриотизма и теории катастроф
- От Первой мировой не осталось никакого внятного, яркого образа - такое ощущение, что эта война забыта. Как вы думаете, Вячеслав Всеволодович, почему это произошло?
- Не уверен, что это так. Все-таки мы сравнительно часто возвращаемся к тому времени, Солженицын начал свою эпопею именно с войны в Пруссии. Люди, размышляющие о нашей истории, понимают значение семнадцатого года, а семнадцатый год был бы невозможен без Первой мировой войны. Но если говорить вообще - да, люди плохо помнят историю и не хотят делать из нее выводов. Это не оригинальное наблюдение.
