Читаем без скачивания Дорога стального цвета - Пётр Столповский

Время тянулось нудно, как загустевшая смола. Зуб представил себе, как на перроне вчерашняя полусонная лотошница продает пирожки, неторопливо пересчитывая монеты, и есть захотелось пуще прежнего. Он как будто уловил запах обжаренных в масле золотисто-коричневых пирожков с повидлом. Любимое лакомство. Кажется, ничего вкуснее не придумали. Кто-то сейчас может свободно подойти к лотошнице и купить сколько угодно таких пирожков.

Зуб нащупал в кармане пятак и тяжело вздохнул. К горлу подкатила дурнота. Зуб несколько раз глубоко вздохнул, чтобы загнать ее обратно.

Потом стало клонить в сон. Зуб крепился, не давался в липкие лапы дремы. Не время спать. Сейчас всякое может случиться. Вдруг проводница надумает заглянуть сюда или кто-то сдуру шепнет ей о «зайце» в топливном отсеке. Разные люди есть.

Наконец под полом заскрипело. Товарняк за окном чуть заметно поплыл назад. Он, конечно, оставался на месте, это пассажирский тронулся.

— Хватит прощаться, а то с ней останешься! — раздался в тамбуре молодой женский голос, должно, проводницы. — Ишь, лихач какой! Садись, кому говорят!

Хлопнула входная дверь. А Зуб все ждал, хоть у него затекли избитые на каменьях и измученные мокрыми ботинками ноги. Бурная ночь, дикая усталость и отравление коньяком делали свое дело— веки слипались сами собой. Но он противился как мог.

...Нож летел медленно, словно плыл по воде. Переворачиваясь, он блестел острым, как бритва, лезвием. Зуб видел, что нож летит ему прямо в переносицу, но не мог даже пошевельнуться...

Чувствительный удар повыше виска заставил его широко открыть глаза. Не выдержал-таки, заснул. И во сне трахнулся о вентиль какого-то крана. Нет, так дело не пойдет, надо пробираться в вагон.

Стараясь не греметь, Зуб сложил неподатливые створки двери. В тамбуре — никого. В вагон он тоже зашел благополучно. Там его выручил парень в восьмиклинке. Он стоял в дверях служебного купе и зубоскалил с молодой проводницей. За его спиной Зуб и прошмыгнул.

Он пошел по проснувшемуся и уже вовсю жующему вагону, высматривая пустую багажную полку. Его провожали взгляды — любопытные, недоуменно-настороженные и откровенно-настороженные. Зубов вид, конечно, стоил того. Надо долго валяться где-нибудь по канавам, чтобы так выгваздаться.

На всех полках — багаж. Все вагонное пространство забито чемоданами, мешками, сумками, узлами и даже фанерными ящиками. Куда столько вещей? Кажется, собираясь в путь, люди готовы тащить с собой все, что только можно впереть в вагон и засунуть на полку. Позволь только, так иные, должно, и корову прихватили бы.

Наконец нашлась одна свободная. Покосившись на пассажиров, Зуб торопливо влез наверх, под самый потолок и притаился, ожидая, что кто-нибудь завозмущается и начнет стаскивать его за ноги. Но никто не собирался этого делать. Пассажиры продолжали свой бесконечный завтрак, бубнили о чем-то своем, и Зуб успокоился.

Перестук колес доносился все глуше, вагон убаюкивал все настойчивее, все мягче.

25

Проснулся он от толчка. Поезд стоял на месте и дергался, словно вырывался из чьих-то железных рук. Убедившись, что держат его надежно, смирился и замер. В вагоне стало так тихо, что можно было разобрать, о чем переговариваются пассажиры.

— Еще деревьев много, — слышался тихий, немного грустный мужской

голос. — Тополя, акация.

— Листья уже пожелтели? — так же тихо спрашивал какой-то мальчишка.

— Нет, сынка, еще зеленые. Слева береза, так та начала желтеть.

— А на акации стручки есть?

— Есть стручки.

— Я бы пищалки сделал.

— Потом сделаешь.

— А еще что есть?

—- Вокзал стоит. Одноэтажный, маленький.

— Красный?

— Нет, коричневый.

— Лучше б красный был. Правда, лучше, пап?

— Ну, в какой покрасили.

— Или лучше 6 розовый.

— В розовый дома разве красят?

Странный был разговор. Хотелось спать, но Зуб все же свесил голову с полки — посмотреть, кто там разговаривает.

Отец с сыном сидели у окна. Голова у мальчишки была немного запрокинута, а глаза закрыты. Слепой. Веки время от времени вздрагивали, как бы силясь приподняться, но оставались неподвижными. Мальчишка был белобрысый, чистенький, белая рубашка застегнута на все пуговицы. Тонкие его руки покойно лежали на коленях ладошками вниз.

— А заборы в розовое красят?

— Да и заборы, кажись, не видал, — терпеливо отвечал отец.

Он все время смотрел в окно, словно хотел наглядеться и за себя, и за сына. Тут же сидели еще три пассажира и слушали разговор с молчаливым участием.

— А если на все, на все смотреть, то какого цвета больше всего? —спросил мальчишка.

Брови его судорожно изогнулись, веки задрожали, и Зуб чувствовал, как мучительно хочется ему хоть на миг увидеть белый свет, самому узнать, какого цвета больше.

— Больше всего?..

Повернув голову, отец обвел пассажиров взглядом, словно ждал от них помощи. Зуб почему-то стал опасаться, что кто-нибудь возьмет да и брякнет, мол, черного больше всего.

— Зелени много, деточка, — подала голос старушка, сидевшая на краю дивана. Слепой чуть склонил в ее сторону голову. — А зимой все белым-бело.

— Правильно бабушка говорит, — кивнул отец. — Зеленого и белого больше всего.

— Вот и неправильно, — быстро сказал мальчишка и улыбнулся одними

губами. — Листья желтеют, а снег тает. А небо всегда голубое.

И он тоненько и счастливо засмеялся, словно почувствовав себя зрячим. И пассажиры тоже засмеялись.

— Господи, головушка-то разумная, — со страданием сказала старушка.

— Правильно, сынка. — Отец погладил его по светлым волосам. — Папка твой ни черта не смыслит. Конечно, голубого больше всего.

Поезд тронулся, и вскоре слов было уже не разобрать. Засыпая, Зуб улыбался.

26

Второй раз проснулся он оттого, что кто-то бесцеремонно дергал его за штанину. — Эй, штукатур, показывай билет!

Зуб со страхом глянул вниз. Там стоял пожилой ревизор в форменной фуражке и нетерпеливо пощелкивал компостером. Лицо его было равнодушным, с редкими оспяными рытвинками. — Билет, спрашиваю, имеем?

Он смотрел на «штукатура» наметенным глазом : разумеется, нисколько не сомневался, что высмотрел на верхней полке никого иного как «зайца».

— Давай слазь, приехали.

Зуб спустился. Отца с незрячим сыном уже не было. Не было и старушки.

Из вагона, конечно, не удрать. Тем более, что ревизор предусмотрительно загородил собою проход.

— Ну, извозился! — заметил он, разглядывая «зайца». — Куда путь держим?

Зуб молчал.

— Да он, мабуть, и сам не знает, — громко, как бы дивясь несообразительности ревизора, сказал сидящий у окна пожилой мужик. — Беспризорничает, да вот и все. Из ФЗО, мабуть, вдрав, а до дому страшно ехать.

— Ясно. Будем платить штраф.

Лицо ревизора стало каким-то торжественно-строгим. Он вытащил из висящей через плечо сумки книжку квитанций. Вытащил скорее по привычке, хотя опыт ему подсказывал: деньги у таких никогда не водятся. И все же, когда этот грязный, насупленный безбилетник вынул из кармана и молча протянул на ладони пятак, ревизор, которого, казалось, ничем не выведешь из служебного равновесия, неожиданно взбеленился. Моментально изменившись в лице, он швырнул квитанции в сумку и решительной рукой потянулся к Зубову уху. А когда тот за ухо не дался, ревизор схватил его за рукав выше локтя и без единого слова поволок за собой по вагону.

У дверей служебного купе, рядом с тем же фиксатым парнем стояла раскрасневшаяся проводница.

— Откуда это?! — не то удивленно, не то испуганно спросила она.

— Тебе, голубка, лучше знать, откуда! — резко ответил ревизор. — Ишь, стервец, пятак мне сует!

Вытащив Зуба в тамбур, он с силой пихнул его к входной двери и заорал:

— В Поворино чтоб духу твоего здесь не было! Увижу еще, голову отвинчу!

И он, застегивая возбужденной рукой сумку, скрылся в вагоне, хлопнув дверью.

Быстро ж с ним разделались! Глазом не успел моргнуть.

Спросонок Зуб не мог сообразить, почему этот человек взбесился. Может, решил, что «заяц» хочет откупиться от него пятаком? Или принял это за насмешку, намек какой-нибудь? Ясно было одно: виной всему пятак. Надо же было вытащить его из кармана!..

Чтобы лишний раз не искушать судьбу — вдруг Панька на этом поезде промышляет, — Зуб вылез на крышу вагона. Там он уселся на гармошке и подставил ветру заспанное лицо. Судя по солнцу, ехал он часа четыре или пять. Мало, конечно, но унывать не стоит. На этом поезде свет клином не сошелся, будут и другие. А если разобраться, то даже хорошо, что он сделает остановку в каком-то Поворино. Купит там кусок хлеба и съест, а то уже начинает мутить от голода. Такое ощущение, что желудок стал переваривать сам себя.