— Хватит ей пустовать.
* * *
Могла бы догадаться, с удивлением говорю себе. Снаружи видела в этом крыле четыре окна, а в кухне только три. Остаётся ещё достаточно места для приличной комнаты. А я-то решила при первом осмотре, что эти две двери в торце ведут в кладовые или в подсобки, куда же ещё можно выйти из кухни? Но у местных зодчих свой взгляд на планировку.
Ян торжественно распахивает ту дверь, что справа.
— Сперва глянь сюда!
На лице у него написано: сейчас удивлю! И я на самом деле раскрываю рот от изумления. Ванная? Значит, не всё у нас тут классическое Средневековье? Впрочем, это ж ведь другой мир, а не другая земная эпоха, повторений один к одному ждать не стоит. Может, и нет здесь новейших технологий, зато водопровод имеется. И ещё неизвестно, что лучше.
Пол и стены просторной ванной комнаты выложены крупной изразцовой плиткой, на стенах гладкой, под ногами ребристой. Массивные краны сияют медью, лейка душа едва ли не с колесо КАМАЗа. А сама-то ванна…
— Нравится? — спрашивает Янек с совершенно Васютиной интонацией. — Не у каждого здесь такая красота!
Опасливо склоняюсь над гигантской чугунной ёмкостью, покоящейся на мощных ножках-лапах. А хозяин, однако, не чужд простых человеческих радостей. Бадейка как раз на него. Нора тоже суёт нос, пытаясь зацепиться лапами за бортик. И ей подобные радости не чужды, уж она бы…
— Это ж утопиться можно! — говорю. — Вы что, и ныряете здесь?
— Не, — парень засмеялся. — Дядька воду любит. Раньше на большой реке жил, к воде привык. По часу здесь может отмокать, особенно как с копьём намахается или после учений. Ты уж подолгу тут не засиживайся, ругаться будет. Меня он за это гоняет.
Тебя, может, и гоняет, думаю, а меня… я всё-таки…
…Женщина. Баба простая и неумная. Только сейчас поняла, что подписалась жить под одной крышей с холостым мужиком. Одиноким, поди, озабоченным. Бюст мой ему понравился. Ведь не отобьюсь от такого, случись что…
Ванька, говорю себе с упрёком, забыла, о чём тут недавно упоминали? Да он прислугу за аморалку рассчитал, чтоб к мальцу не приставала, тебе это ни о чём не говорит? О том, например, что могут быть у человека какие-то моральные установки? Хватит во всём видеть скверное, привыкла там, у себя, к негативу.
А как он к тебе обращался уважительно? Хозяйка… И чай наливал, и в глаза заглядывал открыто, спокойно… Не будет такой домогаться.
Только пусть не рассчитывает, что ему здесь спинку потрут.
А помыться хочется — до почесухи… Придётся установить расписание, чтобы самой успевать вклиниться.
— Туточки светлица.
Янек распахивает соседнюю дверь. Вот и недостающее окно нашлось на одной стене, а по другой — ещё два. Потому и светлицей называется, что света много, почти весь день солнце заглядывает. В старину такие комнаты под рукодельные отдавали, чтобы до самого заката над шитьём сидеть можно было. А размах-то какой… Я-то думала, что выделят мне скромный уголок, вроде как прислуге, сообразно статуса, но в этом доме тесных помещений не признают, как и мелкой посуды. Комнатень раскинулась в два моих зала, не иначе, но у меня этакая широкая кровать, что здесь вписана в угол, заняла бы почти всё место, а тут ещё — хоть пляши. Сверху постели — вязаное покрывало, и я невольно приглядываюсь: не Галина ли работа? Больно похоже на плед, в который я с утра куталась. Но нет, фактура тоньше, да и узор хитрее, будто не на спицах, а на игле вязано. А стопка подушек прикрыта так вообще кружевом тонкой работы. На полу расстелены домотканые дорожки, пусть не новые, слегка выцветшие, но добротные, крепкие даже с виду. А в углу… укладка. Да, укладка. Большущий такой высокий сундук, на который, если нужно, бросил перину — и спи, как на кровати, в полный рост; мы, бывало, так и спали у бабушки в гостях. Вместительна — что шкаф. Радуюсь укладке, как родной, она и русская печь — словно подарок из детства.
И при взгляде на такие привычные предметы я вдруг думаю: не всё так плохо, как кажется. Прорвусь.
— Хорошо здесь. — Сбрасываю на коврик рядом с кроватью куртку, чтобы обозначить собакину место. — Лежать, Нора. Спи.
Собачка, шумно вздохнув, делает пару кругов, приминая куртку, и рушится. Ладно, хозяйка, если ты велишь — буду ждать, но тебе это обойдётся потом в лишний блин.
О чём это Гала Васюту спрашивала? Комнату сестры, мол, отдаёшь? Собираюсь уточнить у Яна, но вдруг вспоминаю всего два стула на кухне, одинокое холостяцкое житьё-бытьё здешних мужиков… Племянник он. От этой самой сестры. А светлица её, по всему видать, давно пустует, хоть и чисто в ней, прибрано, словно хозяйку поджидают… Нет, просто помнят.
И ховаю своё любопытство подальше. Не к месту оно сейчас. Пора на выход.
— … Так ты присматривай за ней, Вася, — кажется мне или нет, что Галин голос дрогнул? Это она обо мне? — Видишь, какая она, к нашей жизни не приспособленная. Уж не откажи.
— Присмотрю. Сколько осталось? Сама-то знаешь? — спрашивает Васюта сурово, будто не обсуждал со мной полчаса назад срок найма.
— Дней семь, не больше.
Васюта стискивает зубы, на щеках играют желваки. Гала ободряюще похлопывает его по могучей руке. Это он моим близким уходом расстроен? Нашёл из-за чего переживать. Через день найдёт себе другую «хозяйку», при его-то данных!
— Присмотрю, — повторяет он. — Будь спокойна.
Извлекает из-под стойки такую же плоскую бутыль, как давеча, но запечатанную: горлышко залито фиолетовым сургучом. Гала кивает, бутыль проваливается в недра её бездонной сумки.
— Благодарствую. Пошли, Ванесса. Покажу тебе другую дорогу, расскажу напоследок кое-что. Учись, пока я жива.
Выхожу я из Васютиного дома, свежая и отдохнувшая, но через некоторое время начинаю сдавать. Голова забита полученной за день информацией, она никак не уляжется и я путаюсь в этих бесконечных кварталах и переулках, по которым кружит меня Гала. Кольца, караванное и харчевенное я ещё узнаю, но рядовые улочки для меня становятся все на одно лицо. Пытаюсь зацепить для памяти хоть какие ориентиры, чтобы не заблудиться на обратном пути, но внезапно ловлю себя на ощущении уже виденного: мимо вот этой кованой ограды я проходила, и совсем недавно, потому что смутно знакомы и палисадник с ирисами, и калитка с щербинкой в зубцах… Да, точно. Именно здесь я вчера выломала прут.
А чуть подальше случилось и всё остальное.
Поперёк мостовой всё ещё темнеет оплывшая туша в полосато-пятнистых разводах. Давеча в темноте мне было не до разглядываний, а теперь оказывается, что окрас у покойного был почти леопардовый, словно отобранный тысячелетней эволюцией для маскировки в траве или древесных кронах. Не должен он был здесь появиться, в городе-то, думаю тупо. Вот ежели б на меня напустили какого вампира или вервольфа — и то естественней смотрелось бы, но хищник из Парка Юрского периода? Или и впрямь, каждому даётся по его страху? Вампирскими сагами я как-то в своё время не прониклась, а вот Спилберговские зверушки впечатлили до ночных кошмаров.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
