они разведутся только в 1968 году, а через два года у них родится дочка Катя), Сережа полностью выпал из литературной обоймы и безрезультатно пытался вписаться в нее вновь, а за спиной у него были три года советского лагерного ада, которые не могли не изменить его характер, да и мировоззрение в целом.
Приглашение в литературную группу «Горожане» пришло как нельзя кстати, однако опубликоваться в рамках этого неофициального литературного объединения так и не удалось.
И тогда Довлатов принимает решение – он выходит на работу в многотиражную газету Кораблестроительного института «За кадры верфям» (статью о тунеядстве в те годы никто не отменял). При этом мысль вернуться в университет не оставляет его, и тогда же он пишет заявление на имя декана факультета журналистики, профессора А. Ф. Бережного.
«В 1962 году я был отчислен по собственному желанию с третьего курса филологического факультета и призван в ряды Советской армии. После демобилизации в 1965 году я был восстановлен на заочном отделении филфака. Я работаю в редакции многотиражной газеты, хочу стать профессиональным журналистом и приобрести специальность на факультете журналистики. Я прошу перевести меня на второй курс факультета журналистики и заверяю деканат в том, что все задолженности будут мною ликвидированы в максимально короткий срок. С. Довлатов».
Получает положительный ответ, но 27 мая 1968 года история повторяется – студента Довлатова Сергея Донатовича отчисляют с третьего курса заочного отделения факультета журналистики за неуспеваемость и систематические прогулы.
На этом была поставлена точка в университетской эпопее Сережи.
А его «свирепый» (кстати, это он сам так говорил) замысел попытаться поступить в Литературный институт имени Горького в Москве так и остался замыслом, со временем совершенно растерявшим всю свою «свирепость» и актуальность.
Итак, работа в ведомственной многотиражке.
Круг очерченных перед штатным корреспондентом Довлатовым задач был таков – писать о Кораблестроительном институте, о студенческой жизни, о выступлениях ректора, о профсоюзных и партийных собраниях, о работе подшефных подразделений, наконец, о трудовых успехах и буднях.
В целом, как видно, работа достаточно необременительная, вполне позволяющая писать для себя.
«Итак, я поступил в заводскую многотиражку, – читаем в сборнике «Соло на ундервуде». – Одновременно писал рассказы. Их становилось все больше. Они не умещались в толстой папке за сорок копеек…»
Но каковы были перспективы этой деятельности?
Вопрос, на который Сергей мучительно искал ответ.
Лев Лосев отвечал на него коротко:
«Никакой перспективы эта работа не дает. Из многотиражной газеты путь в лучшем случае шел в большую журналистику, а там уже было не отсидеться в окопе: нужно было бы всерьез писать о прелестях социалистического общества. В кругу Довлатова карьера профессионального журналиста не в почете – никто из молодых писателей к ней не стремится: цена относительного благополучия слишком высока. «Кодекс поведения» гораздо более жесткий, нежели у шестидесятников; черное пьянство и всякие иные формы морального разложения допускаются и даже приветствуются, участие в официозном паскудстве – клеймо».
Скорее всего, это понимал и Довлатов… А меж тем пропасть между миром, в котором вращалась Асетрина, и жизненными обстоятельствами, в которых оказался Сергей, росла. Более того, Довлатову представлялось, что, окунувшись с головой в то, что называется империей, заглянув ей в глаза, он так и не смог вынырнуть обратно, так и остался в тех дебрях, где чувствовал себя нужным, самодостаточным, сильным.
А здесь, в Ленинграде, ему приходилось довольствоваться вторыми ролями (как с двоюродным братом Борисом), заискивать перед звездными литературными ровесниками, носить по журналам рукописи и получать отказы, пользоваться любой возможностью, чтобы напомнить о себе не только как о балагуре, шутнике и собутыльнике Сереже Довлатове, но как о писателе.
Меж тем история с неслучившимся сборником «Горожан» получила свое неожиданное продолжение.
Один из организаторов литобъединения Борис Вахтин, писатель, драматург, философ, познакомил Сергея со своей мамой – Верой Федоровной Пановой, писателем, лауреатом трех Сталинский премий, а также со своим отчимом – писателем, участником войны Давидом Яковлевичем Даром (отец Бориса – Борис Борисович Вахтин, журналист, был расстрелян в 1938 году).
Пожалуй, как раз такого взвешенного, спокойного общения с умудренными опытом литераторами так не хватало Сереже именно в этот период его жизни.
Узнав о той ситуации, в которой оказался Довлатов после возвращения из армии, Вера Федоровна предложила Сергею работать ее литературным секретарем, и он, разумеется, согласился (Панова жила в знаменитом доме Ленэнерго на Марсовом поле, ее соседом был писатель Юрий Герман).
Участие в судьбе начинающего литератора принял и Давид Яковлевич.
Дело в том, что еще в 1948 году он организовал в Ленинграде при ДК Профтехобразования литературное объединение «Голос юности», которое в разные годы посещали Виктор Соснора и Александр Кушнер, Дмитрий Бобышев и Юрий Мамлеев, Глеб Горбовский и Владимир Марамзин.
Конечно, под свою опеку Дар взял и Довлатова.
Именно он в 1968 году пригласил Сергея в Дом писателей выступить на одном из литературных вечеров, организованных секцией молодых прозаиков СП Ленинграда.
Это было первое публичное выступление Сережи.
Людмила Штерн[10] вспоминала:
«– Сегодня я хочу представить вам Сергея Довлатова, – сказал Дар, раскуривая трубку. В душную комнату поплыл голубой запах капитанского табака. – Довлатов – мастер короткой формы. Он пишет уже несколько лет, но пока нигде не печатался, и это его первое публичное выступление. Подозреваю, что он очень волнуется. Поэтому я прошу вас сидеть тихо, не курить, – в зале раздались смешки и аплодисменты, – и не прерывать чтение остроумными репликами. Начинайте, Сергей.
Сережа открыл папку и перевернул несколько страниц. Сидя в первом ряду, я с удивлением заметила, как сильно дрожат у него руки.
– Я прочту вам несколько рассказов из моего военного прошлого. Я три года служил на Севере… впрочем, зачем я объясняю…»
Умение ничего не объяснять, не оправдываться. Умение выносить на суд читателя, редактора ли текст, который говорит сам за себя. Тут остается лишь, написав его, дать ему тем самым жизнь, полностью доверившись тому, что отныне он самоценен сам по себе, и, если его кто-то не принимает, это вовсе не означает, что он плох.
Урок, который должен выучить каждый начинающий прозаик, если, конечно он знает, чего хочет добиться в литературе.
Сереже Довлатову этот урок давался нелегко.
Из сборника «Блеск и нищета русской литературы»:
«Я начал писать рассказы в шестидесятом году. В самый разгар хрущевской оттепели. Многие люди печатались тогда в советских журналах. Издавали прогрессивные книжки. Это было модно.
Я мечтал опубликоваться в журнале «Юность». Или в «Новом мире». Или, на
