И все же мы не можем увидеть в этих картинах изображение реальной жизни всего класса господ. Замку Серифонтен, в котором было все, что делает жизнь утонченной и составляет прелесть существования, противопоставить бедные дворянские усадьбы, жалкие дома, нередко отличавшиеся от крестьянского жилища лишь башней или каким-нибудь обвалившимся укреплением, – как, например, те два замка, которые «Юноша»[20] увидел однажды «в бедном и унылом крае»: «Там было несколько жилищ бедных дворян, то есть замки и крепости, но не большие сооружения, а обветшалые дома с убогими оградами. Два таких стояли рядом и казались одинаково бедными. Угловая сторожевая башня была лишена навеса и продувалась насквозь, так что часовой не был защищен от ветра. Точно так же и привратник, насколько я мог заметить, летом не был защищен от жары и солнечных лучей, а зимой холода и мороза…» Принадлежавшая семье Мейньеле небольшая усадьба в Фонтен-ле-Нанжис, хоть и лучше защищенная от непогоды, все же мало напоминала дворец: большой зал, «содержавший три комнаты наверху и две внизу с четырьмя каминами»; просторный хлебный амбар и хлев, кухня, часовня, все «хорошо и надежно» покрыто черепицей.
Именно так, взяв это описание за образец, следует представлять себе большинство жилищ сеньоров; именно в такой скромной обстановке сеньор и его семья вели жизнь, сильно отличавшуюся от той, какую вели Рено де Три и его гости. То, о чем говорится в воспоминаниях Диаса де Гамеса, и то, что изображено на миниатюрах того времени, та блестящая и утонченная жизнь была уделом лишь правителей и очень крупных феодалов, и только в ней выражалась склонность эпохи к роскоши и великолепию.
Стремление аристократии к более «комфортабельной» жизни отражается в изменениях в гражданской и военной архитектуре, благодаря которым древний феодальный замок с конца XIV в. постепенно становился не только крепостью, способной выдержать штурм, но и приятным для жизни местом, а иногда и превращался в настоящий дворец, роскошью внутреннего убранства соперничавший с городскими отелями. Военная архитектура, в ответ на новые средства нападения, включавшие в себя артиллерию, множила и совершенствовала средства защиты, но архитекторам удавалось примирить эти требования с новой заботой об изяществе: башни, поднимающиеся над галереями с бойницами, становились более стройными, очертания зубцов – более легкими, островерхие крыши иногда украшались слуховыми окнами, обрамленными скульптурными изображениями; все это придавало восстановленному Карлом V новому Лувру или замкам, выстроенным для герцогов Беррийского или Орлеанского, миниатюры сохранили для нас облик этих зданий, – вид совершенно иной, чем тот, что являли тяжеловесные крепости прежних времен.
Перемены во внутреннем убранстве еще более заметны: внутри ограды мощного замка Куси, возведенного в XIII в., Ангерран VII приказал около 1385 г. строить большие залы, называемые залами Героев и Героинь, и украсить их статуями. Девять Героев[21] – к которым Людовик Орлеанский прибавил коннетабля Дюгеклена – украшали и замок Пьерфон. В другой крепости, выстроенной для герцога Орлеанского, Ферте-Милоне, над главным входом был высечен барельеф, изображающий увенчание Пресвятой Девы. Это вторжение скульптуры в феодальную архитектуру свидетельствует о желании приукрасить повседневное окружение. Другое существенное свидетельство – великолепный расцвет искусства гобелена: гобелены, по преимуществу декоративные, предназначались для того, чтобы прикрыть наготу стен в больших залах и смягчить царящий в них холод. Монархи и знатные сеньоры возили их с собой, чтобы украшать ими стены змеиных резиденций и даже палаток, если речь шла о военном походе. Правители начали собирать коллекции гобеленов – как позже будут устраивать картинные галереи; Людовик Орлеанский приказал изготовить для своего отеля знаменитый гобелен с мотивами Апокалипсиса (сейчас он хранится в Анжере); его брат Карл VI также был любителем гобеленов: из оставленного после его смерти списка имущества мы узнаем, что их у него было не менее ста восьмидесяти, почти все большого размера. Любили в те времена и тяжелые, тканные золотом и шелком материи – их использовали в качестве обивки или для полога кровати; эти ткани привозили из Северной Италии или стран Востока, и обходились они очень дорого.
Мебель, стоявшая в домах знати, отличалась от той, что можно было увидеть в домах горожан, лишь более дорогими материалами, из которых была изготовлена, и богатой отделкой: окованные металлом сундуки, шкафы с резьбой, мотивы которой были позаимствованы у архитектуры стиля пламенеющей готики, поставцы или буфеты, служащие для того, чтобы выставлять в них драгоценную посуду – кубки, кувшины, чаши, – демонстрируя богатство хозяина дома. Искусство ювелиров и эмальеров той эпохи порождало причудливые и перегруженные деталями вещи, где сцены битв выступали в обрамлении, подсказанном современной им архитектурой. В Лувре хранится золотая солонка, принадлежавшая Карлу V: чаша этой солонки опирается на центральный столб с контрфорсами, аркбутанами и гаргульями. Еще более характерным для вкусов эпохи стал благодаря использованию цветных эмалей и камней сосуд для воды из позолоченного серебра, описание которого сохранилось в перечне имущества герцога Орлеанского: зеленая эмалевая чаша, украшенная лиловыми и желтыми рыбками, опиралась на четыре золоченых ножки, «а посередине этой площадки высится дерево, над которым поднимается летающий змей, из головы которого выходят трубка и ключ сосуда, и оттуда вытекает вода. И на одном конце этой площадки стоит маленькое деревце, а на нем – обезьяна, одетая в просторное платье, котту и сюрко, и на голове у нее шапка, отороченная лиловым мехом с белыми брызгами, а верх ее лазурный, с каплями белыми и красными: и в левой руке эта обезьяна держит корзину для рыбы, а в правой удочку, на которую поймала рыбу-усача. А на другом конце площадки еще одна обезьяна, одетая так же, как и первая, и в такой же шапке. Правой рукой она держит трубочку сосуда и пьет из него воду… А над этой чашей помещается кубок, снаружи покрытый зеленой и лазурной эмалью, с изображениями детей, которые ловят бабочек».
Карл V, по словам Кристины Пизанской, «не позволял своим придворным носить ни слишком короткое платье, ни пулены с чрезмерно длинными носками, а на женщинах не терпел слишком узких платьев и слишком больших воротников». Но через три десятилетия после его смерти все эти правила оказались прочно забытыми, поскольку в 1417 г. пришлось увеличивать высоту дверных проемов Венсеннского замка, чтобы придворные дамы в своих энненах могли переходить из одной комнаты в другую… Мода никогда не бывала столь же экстравагантной, какой была в период между кончиной мудрого короля и кончиной его внука, Карла VII; непрерывно меняясь, мода сохраняла одну неизменную черту: отсутствие «золотой середины». Одно излишество снялось другим, от слишком тесных, словно прилипших к телу нарядов переходили к широким и волочащиммся по полу, и мужской костюм причудливостью нисколько не уступал женскому.
Поверх рубашки и «простой котты» (напоминавшей комбинацию) женщины носили «котарди» – «cotte hardie»; которую иногда называли «платьем хорошей осанки». В первой половине XV в. квадратный вырез котарди постоянно расширялся, и потому понадобилась косынка, прикрывавшая грудь. Талию утягивали все сильнее, а юбка удлинялась, образуя шлейф, который при ходьбе перекидывали через руку. Рукава, до локтя очень узкие, ниже непомерно расширялись или же заканчивались длинной полосой ткани, иногда волочившейся по земле. Волосы со лба убирали, заплетали в косы и закручивали над ушами, а затем покрывали сеткой, передняя часть которой образовывала полукруглый валик, или торчавшим надо лбом энненом в виде буквы V. Некоторое время в моде был высокий колпак астролога, с острого конца которого ниспадала вуаль, опускавшаяся ниже пояса.
Мужские пурпуэны также были очень прилегающими «justaucorps». Сверху носили камзол – «jaque» (его называли также «cotte hardie» или «cotte a chevaucher» («котта для верховой езды»), доходивший до середины бедра, очень сильно стянутый в поясе и расширявшийся книзу. Плечи подкладывали, чтобы торс выглядел более мощным, а весь камзол простегивали складками, придававшими ему такую несгибаемую твердость, что человек, носивший эту одежду, не мог – как сказано в «Хронике Сен-Дени» – надеть или снять ее без посторонней помощи. Баска котты прикрывала «о-де-шоссы» (haut-de-chausses), узкие чулки, доходившие от ступни до бедра и облегавшие ногу, словно вторая кожа. Короткий плащ, прямо ниспадавший с плеч до пояса, завершал костюм, который чаще всего носили молодые сеньоры и пажи. Люди зрелого возраста или высокого звания придавали ему более величественный вид, облачаясь в просторный упланд или сюрко, рукава которого расширялись от проймы до самого низа. Этот вид одежды, сшитой из дорогих тканей и нередко подбитой мехом, использовался также и в качестве парадного костюма. К середине века она превратится в повседневную, и в мужской моде просторные длинные вещи сменятся прилегающими. У молодых людей элегантным головным убором считалась островерхая шапка с поднятыми сзади и опущенными спереди полями; делали ее из яркого бархата или фетра; такая шапка прикрывала длинные, иногда спадавшие до плеч волосы, разделенные пробором. Носили также и капюшон, нечто вроде окутывавшего голову колпака, переходившего в длинную полосу ткани, которая спускалась с одной стороны и которой наподобие шарфа обматывали шею.
