Читаем без скачивания Белое чудо - Анна Масс

Но тут пронзительным звоном разлился будильник, завел ненавистную утреннюю песню. И резко смолк: баба Клава нажала кнопку.

— Охо-хо-хо-хо! — длинно зевнула баба Клава, зажгла настольную лампочку, потянулась так, что заскрипела тахта.

Витя, не открывая глаз, по звуку, определял все бабы Клавины действия. Села, спустила ноги. Надела халат и прошлепала к Витиной постели.

— Витек! — окликнула она ласково. — Полвосьмого!

— Сейчас... — пробормотал Витя. — Дай сон досмотреть...

— Вставай, мой бедный! Воробушек мой жалкий! — не отставала баба Клава. — Покушать не успеешь, страдалец ты мой!

Но невозможно оторвать голову от подушки. Витя опускает на пол ноги, садится на коврик у постели, а голова все еще на подушке, глаза закрыты.

— Витек! — тормошит его баба Клава. — Проснись, мой золотой, в школу опоздаешь.

— А сегодня суббота?

Он прекрасно знает, что сегодня понедельник, и спрашивает просто так, в надежде на чудо.

— Да уж хоть бы суббота поскорей, каторжник ты мой разнесчастный!

Вите хорошо у бабы Клавы. Жаль, что он может проводить у нее только субботу и воскресенье. Все остальные дни недели он живет у другой бабушки. Там у него свой стол, своя полка, даже свой шкафчик для одежды. Там красивая полированная мебель и множество фарфоровых статуэток, но их нельзя трогать. Та бабушка не работает, она только воспитывает Витю.

И все-таки именно здесь, у бабы Клавы, Витя чувствует себя дома, а там — нет. Эх, жить бы все время в этой старой коммунальной квартире, в маленькой, тесной, теплой комнатушке. Здесь над его постелью — коврик с оленями. На столе в вазочке — ветки клена с сухими отглаженными листьями. А над комодом — в простой картонной рамке фотография молодого солдата с двумя медалями на гимнастерке — Витиного дедушки, погибшего на войне. Баба Клава говорит, что Витя становится все больше и больше похож на дедушку. Это приятно.

Но бабе Клаве еще далеко до пенсии, она работает медсестрой в больнице, ее сутками не бывает дома. Вот почему Витя живет у Елизаветы Викторовны.

Дома́ бабушек расположены неподалеку один от другого, хоть и на разных улицах. Но почему-то бабушки никогда не ходят друг к другу в гости. Поссорились, наверное, и скрывают от Вити.

Он умывается на кухне, потому что ванна занята, потом ползет одеваться, по дороге прислоняясь головой то к пальто на вешалке, то к дверному косяку. Ему кажется, что он может спать стоя, лишь бы прислониться к чему-нибудь мягкому и теплому. Потом, сидя на постели с закрытыми глазами, вслепую натягивает брюки и слушает сквозь дремоту наставления бабы Клавы:

— Зачем читал до полдвенадцатого? Что ж, что книжка интересная? Их, интересных-то книжек, ой-ой-ой сколько! А я, когда ее покупала, и не думала, что она тебе так понравится. Угодила, значит? Ну и ладно, ну и хорошо. А только это все же не дело — до полночи не спать, глазки ломать. А потом голова заболит, и будет Елизавета Викторовна меня ругать и тебя в субботу ко мне не отпустит. А я только ведь и живу — от субботы до субботы. Только и жду — вот придет ко мне мальчишка, вот игрушку купим или книжку, в парк пойдем, погуляем... А кого мне еще ждать? Давай уж я тебе рубашку-то застегну, руки-то еще не проснулись...

После чая с сырниками и медом спать уже не хочется, только и в школу идти тоже не хочется. Сегодня контрольная по математике.

Баба Клава надевает ему на плечи ранец, дает в руку мешочек со сменной обувью — а то бы Витя непременно его забыл, — одергивает пиджачок, целует и закрывает за ним дверь. Потом спешит к окну, чтобы посмотреть на Витю, когда он пойдет по двору.

Вот хлопает дверь подъезда, и Витя, сутулясь, бредет вдоль стены дома. У бабы Клавы сердце сжимается от жалости. И в кого он такой робкий, тихий?

Возле ворот Витя оглядывается, видит в окне бабу Клаву и машет ей. Она тоже машет ему, к глазам ее подступают слезы, и фигурка внука становится расплывчатой.

Со стороны могло показаться, что мальчик спит на ходу, волоча ноги, согнувшись под тяжестью школьного ранца. Мешочек со сменной обувью, на котором было нашито «Снежков, 3-й «А», крутился на веревочке, то и дело касаясь асфальта. Его обгоняли другие школьники и взрослые, которые спешили на работу. Некоторые оборачивались и заглядывали ему в лицо.

А он летел, раскинув руки, дыша глубоко и спокойно. Вот внизу среди елок и берез открылась небольшая поляна, та самая. Вон и дымок от костра, а рядом — тот самый ствол упавшей березы, на котором они тогда сидели. Мелькнула красная в белый горошек мамина косынка. Мама вышла из зарослей, держа в охапке сучья и палки для костра. А папа наклонился над ручейком, набирает воду в котелок.

Витя опустился на поляну и сел на ствол березы. Он сидит и молча смотрит на огонь. Как тогда.

— Ты все сидишь, мечтатель? — спрашивает мама. — Я ведь просила тебя нарезать хлеб.

Витя кивает. Он кивает не маминым словам, а самому себе, своим мыслям. Все так и должно быть. Мама не вскрикнула от удивления, когда увидела его на поляне. Не кинулась к нему. Нет, пусть все будет, как тогда. Они втроем действуют у костра. Папа вбивает рогульки и вешает на поперечную жердь котелок — кипятить воду. Мама чистит картошку. А он насадил кружок колбасы на прутик и сунул в огонь. Колбаса выгибается, темнеет, от нее идет такой вкусный запах...

Но только тогда он не смотрел на маму и папу — зачем на них было смотреть, когда они рядом, и всегда будут рядом... Так он думал тогда. А сейчас он пристально всматривается в их лица и замечает то, на что тогда не обратил внимания: они печальные, и мама и папа. Они то и дело оборачиваются к нему с каким-то задумчивым видом — словно хотят спросить о чем-то и не решаются. Он не знал, что они уезжают. То есть знал, но думал, что не надолго. А они знали, что надолго. На два года. И очень далеко, в другую страну, в Алжир. Это их последний поход. Теперь-то он все хорошо понимает. Он прислонил к стволу прутик с поджаренной колбасой, подошел к маме и крепко прижался к ней. Она кинула недочищенную картошку и обняла его. Он и теперь не видит ее лица, но это неважно.

Он чувствует ее всю, ее руки, которые гладят его и нежно ерошат его волосы, ее горячую, мокрую щеку на своей щеке...

— Ты что, ослеп?!

Витя вздрогнул и проснулся. Да, с ним это часто бывает, он спит с открытыми глазами. Он так уходит в себя, что не видит, не слышит ничего вокруг. Вот и сейчас он наткнулся на какую-то тетю, и она рассерженно смотрит ему вслед.

— Толкнул — и хоть бы что! Не извинился даже! Кто их только воспитывает! — ворчит она, и каждое ее слово — как щелчок выключателя: гаснут лампочки. Гаснет свет над поляной. Ни мамы, ни папы, ни кружочка колбасы на прутике.

Знакомая улица, по которой осенний ветер гонит сухие кленовые листья. Школьников уже не видно. Хотя вон бежит один, размахивая портфелем. Витя тоже побежал. До школы — один поворот. Мальчик завернул за угол — и вдруг остановился.

Ломали знакомый дом.

Он уже давно стоял, готовый к сносу, — старый двухэтажный домишко с облупленной штукатуркой, с окнами, забитыми листами жести. Витя каждый день ходил мимо него в школу и из школы, ему казалось, что домик закрыл глаза и спит. Отдыхает от жильцов. Он был похож на старичка, которого покинули все родные, разъехались кто куда, а его оставили доживать век одного. И вот он дремлет, вспоминает руки, которые изрисовали его стены рожицами и танками, ноги — много-много ног, которые истерли ступеньки его крыльца.

А теперь около домика рычали два экскаватора. К одному из них на тросе был прикреплен чугунный шар. Экскаваторщик, молодой парень с серьезным, румяным лицом, высунувшись из кабины, двинул, не глядя, какой-то рычаг, шар на тросе сделал мах назад, потом вперед — и с силой ударил в стену. По стене прошла широкая трещина. Шар снова качнулся — назад, вперед, удар — трещина стала еще шире, и вдруг угол дома рухнул, подняв облако пыли.

Витя увидел внутренность дома — блеклые голубые обои с синими квадратами и квадратиками. Должно быть, здесь когда-то висели картины или фотографии. Белый потолок со шнуром от бывшей лампы...

...Бум! — снова глухо ударило в стену чугунное ядро.

Витя зажмурился. Он понимал, что это всего только дом, неодушевленный предмет, что ему не больно. Отчего же самому Вите вдруг стало больно? Словно это по нему били чугунным ядром. В ожидании каждого следующего удара он весь напрягался и задерживал дыхание.

Когда он открыл глаза, передней стены дома уже не существовало — она превратилась в пыльную груду щебня. Мимо шли прохожие. Некоторые останавливались и тоже смотрели, как рушат дом. Какие-то кошки бродили между экскаваторами. А одна — черная, с белой грудкой и белыми лапками — не бродила, как другие, а неподвижно сидела в сторонке.

— Мальчик! — сказала женщина с коляской. — А ты почему не в школе?