Читаем без скачивания Взрыв. Повесть - Ирина Гуро

— У товарища Дзержинского совещание.

— Такое, брат, время, — сказал Василию Царев, — чуть какие неудачи у нас на фронте — контра в тылу сразу голову подымает… И сколько ее! Правда, что гидра. Одну голову срубим — вторая вырастет… Вам там, в МК, небось не так заметно?

— Чего же незаметно? Коммунисты тоже вылавливают врагов. Не одни вы. И на заводах держат ушки на макушке. Вон в трамвайном парке левые эсеры к забастовке призывали, так рабочие сами с ними быстро справились.

В это время дверь кабинета распахнулась. Царев, полагая, что это от ветра, хотел ее захлопнуть, но послышался голос Дзержинского:

— Пусть проветрится.

Действительно, за тот небольшой промежуток времени, что шло совещание, кабинет уже наполнился дымом.

В дежурной комнате никого, кроме Царева и Василия, не было. Теперь они сидели тихо, и им были слышны отдельные фразы ораторов. Можно было понять, что речь идет о создании единого центра, который объединял бы все организации, занимающиеся борьбой с контрреволюцией. Дзержинский настаивал на том, чтобы все коммунисты оказывали помощь ЧК в этом деле.

Загорский заметил, что это возможно, если члены партии будут иметь какие-то права, хотя бы задерживать лиц, ведущих контрреволюционную агитацию в общественных местах и на улице.

Дзержинский ответил, что такого рода мандаты можно будет выдавать.

Загорский добавил:

— Притом, что мандаты эти будут выдаваться с большой осторожностью, через районные комитеты и МК, такая мера, конечно, себя оправдает.

Дальше пошел разговор об общем положении в столице, вызывающем серьезные опасения. Уж куда серьезнее, если антисоветские элементы нагло агитируют на улицах!

Совещание затянулось. Когда Загорский вышел из кабинета Дзержинского, начинало уже сереть. Владимир Михайлович, садясь рядом с водителем, весело спросил:

— Замаялись, ребята? Поехали до хаты…

Машина двинулась от Лубянки на спуск, и в ту минуту, когда она шла с малой скоростью вдоль тротуара, с правой стороны спуска на Театральную площадь, из глубокой ниши Лубянского пассажа, соединявшего спуск с Пушечной улицей, быстро выбежала женщина в длинном черном платье. В первую секунду Василию показалось, что это старуха — по платью и черному платку на голове — но движение, с которым она бросилась к машине, было по-молодому стремительно.

Не раздумывая, чисто механически, Василий выпрыгнул, рывком распахнув дверцу машины, и сбил женщину с ног… Водитель затормозил. Василий поднял женщину с тротуара, она оказалась странно легкой, из-под платка сверкнули черные, диковатые глаза. Оружия в руках у нее не было. Если бы оно было, она не успела бы его спрятать в то мгновение, когда Василий спрыгнул на тротуар.

— В чем дело? — спросил Загорский спокойно.

— Отвечайте! — повторил Василий, не выпуская руки женщины.

Она молчала.

— Почему вы бросились к машине? — спросил Загорский. — Вам что-нибудь нужно от меня?

— Я обозналась, — ответила женщина тихо.

— При вас есть какие-нибудь документы? — спросил Загорский. — Отпустите ее! — приказал он Василию.

— При вас есть какие-нибудь документы? — спросил Загорский.

Женщина достала бумагу: водитель посветил фонариком, и Загорский прочел удостоверение на имя машинистки Беллы Синицкой.

Он вернул женщине бумагу и велел Василию сесть в машину.

— Поехали! — сказал он.

Машина тронулась. Женщина стояла неподвижно, глядя ей вслед.

— Подозрительная, Владимир Михайлович! Обыскать бы… — сказал Василий. — Ведь как кинулась!..

— Вы не имеете права обыскивать женщину. Тем более что она не совершила ничего незаконного.

— У нее могло быть оружие…

— Да, но ведь в руках у нее ничего не было. Значит, она не собиралась его применять, если даже оно и было. А вернее всего, это ваши домыслы.

В рассуждениях Загорского была логика. Василий промолчал.

Это был один из тех случаев, которые не имели ни продолжения, ни объяснения. В бурную пору они проходили незамеченными.

3

Осень выдалась капризная: то вёдро, то ненастье. И все же даже в дождливые дни случались минуты, когда уже слабеющее солнце освещало город, и тогда он становился особенно привлекательным.

Удивительны были причудливые контрасты Москвы, в которой, казалось, совмещалось несовместимое. Красные флаги революции реяли над древними стенами Кремля. Красноармейцы с пятиконечной звездой на фуражках стояли на часах у древних ворот. Отряды ЧОНа, уже подтянутые по-военному, проходили по улицам.

Еще жили своей лихорадочной жизнью старые рынки города — средоточие всех осколков буржуазии и спекулянтов.

Еще в кадильном дыму множество церквей возносили к небесам молитвы о погибели большевиков. А в кривых арбатских переулках за плотно завешенными окнами готовили новые подрывные планы тайные враги Советов.

Еще утаивали спекулянты хлеб первых советских урожаев, и рука голода все еще сжимала горло красной столицы. И все же Москва стояла твердо.

«Бдительность! Революционная бдительность! — призывали обращения Советской власти к народу. — Враг не добит, он коварен и жесток!»

Московские большевики послали в ЧК своих лучших людей. Московский комитет партии участвовал в работе ЧК, и то, что все коммунисты ощущали себя призванными на борьбу с контрреволюцией, придавало этой работе размах и действенность.

В этот день коммунисты Москвы собрались на общегородскую конференцию.

Василий высматривал Веру в потоке, медленно вливающемся в зал. Среди темных пальто и кожаных курток мелькали красные платочки активисток, но Веры не было видно.

Прозвучал звонок, и гул собрания постепенно затих.

Василий следил за Владимиром Михайловичем. Загорский сидел за столом президиума, бегло окидывая взглядом зал, оценивая его плотные, без пробелов ряды, выжидательную тишину и то настроение приподнятости, которое было присуще таким собраниям.

— Чуть не опоздала! — бросила Вера шепотом.

Василий быстро пересел на откидное место, и Вера села рядом.

Загорский уже стоял на трибуне. И Василий и Вера, встречаясь с ним каждый день и подолгу бывая вместе с ним, казалось, прекрасно знали его. Несмотря на это, каждое его выступление перед людьми было по-новому интересным и значительным.

Василий нагнулся к девушке и сказал:

— Все-таки нам повезло, что мы работаем с таким человеком!

Она кивнула, улыбнувшись Василию темными оживленными глазами, и стала слушать.

Загорский делал первый доклад как представитель Комитета обороны. Сначала он рассказал, как и зачем был создан этот комитет. Владимир Михайлович говорил кратко и деловито, но Василий и Вера представляли себе, что кроется за немногословием оратора.

Комитет обороны принимал на себя первые удары всех вражеских выступлений, всех волнений в столице. В него входили только пять человек, но он действовал быстро и успешно, потому что живой и каждодневной была его связь с районами.

Доклад секретаря МК слушали с особым вниманием, потому что речь шла о самых насущных задачах московских большевиков.

Республике Советов снова угрожают извне и внутри черные силы реакции. Загорский докладывал, какие меры приняты в связи с этим. Накануне Василий объезжал с ним предприятия Москвы. Владимир Михайлович предложил создать на них «Партизанские отряды», и это увлекло, особенно молодежь. Отряды перешли на казарменное положение. Наряду с воинскими частями все они были на строгом учете.

…После Загорского выступал Дзержинский. Василий предполагал, о чем будет говорить Феликс Эдмундович: только что был раскрыт контрреволюционный заговор и ликвидировали организацию, руководимую «Национальным центром», которая намеревалась захватить власть в Москве.

Председателя «Национального центра» Щепкина чекисты захватили в то время, как он принимал донесение от посланца Деникина. Был раскрыт и ликвидирован еще один военный заговор. Среди заговорщиков оказались кадеты, черносотенцы и эсеры, которых объединяла ненависть к Советской власти.

Конференция одобрила работу Комитета обороны и ВЧК. Говорили, что раскрыт самый крупный вражеский заговор в Москве. Как обычно, конференция закончилась пением «Интернационала».

Делегаты расходились группами. Василий подошел к Загорскому, но тот сказал, что освобождает его до утра: он едет сейчас вместе с Дзержинским.

Василий бросился отыскивать Веру. Он нашел ее уже на улице.

Как всегда, когда случалась свободная минута, они отправились бродить по Москве. Стоял уже вечер. Редкие газовые фонари светили тускло. Дождь перестал, но деревья еще стряхивали крупные капли на непокрытые головы молодых людей, медленно идущих вверх по Тверской.