Михаил метнулся к стене, где расположился электрический шкаф с рубильником, нащупал металлическую ручку с эбонитовым набалдашником и дернул ее вниз….
— Фу, слава богу, теперь кажется, не сгорим! Конфорка сразу потемнела, но все еще продолжала жарить вываливающийся продукт. По объему — вывалилось, примерно, треть того, сколько мы закладывали. Я клюкой свалил на пол, обуглившийся макаронный хворост, а кастрюлю отодвинул на другую конфорку.
Наступила тишина. Даже в цехе подсобных промыслов все замерло. Наверное, мужики уже закончили свою работу и уселись за последнюю партию в 'Козла' — любимая карточная игра заборщиков.
— Повар хренов! — сказал я Мишке, — Пол ящика макарон испортили по твоей милости.
— Да я же их варил раньше… Это так просто: высыпал, значит, их в кипяток… — стал подробно объяснять технологию приготовления макарон оскандалившийся шеф.
— Ладно, ладно — сказал я, — завтра настоящей поварихе объяснишь, как надо варить. Иди, лучше, унеси этот позор — я кивнул на горелую кучу под плитой — да спрячь, чтобы никто не видел.
— Это я сейчас — засуетился Михаил. В найденный противень он сгреб всю дрянь с земляного пола. А из кастрюли мы, на всякий случай также вывалили три — четыре кило подозрительных макаронин, чтобы оставался резерв объема. Через пять минут, следы недоразумения были ликвидированы, и можно было продолжать варочный процесс.
На белом, обветшалом боку плиты имелись какие — то включатели, но указатели давно стерлись.
— Ничего — сказал Мишка — включаем рубильник, а необходимый режим нагрева плиты отрегулируем эмпирическим путем — путем поворота включателей вправо — влево…
Подвинули кастрюлю на остывшую конфорку, Мишка дернул вверх ручку на рубильнике. Раздался глухой удар, электроны и атомы, расталкивая друг друга, устремился в плиту под наше варево. Заодно и задрожало под ногами. Видимо, мужики из подсобных промыслов, бросили карты и снова взялись за ум.
Плита покраснела быстро, макароны забулькали и опять угрожающе двинулись вверх.
— У — мень — ша — ю наг — рев! — голосом руководителя космических полетов, громко произнес Михаил, и повернул один из включателей на плите на щелчок вправо. Снова раздался глухой удар. Нагрев не уменьшился, но стала нагреваться вторая конфорка, а над рубильником затрепетал легкий синий дымок. Чувствуя неладное, Мишка повернул включатель обратно на щелчок влево. Щелчка не было. Теперь, включатель крутился куда хотел, как пропеллер на игрушечном самолете.
— Будем регулировать рубильником — уже своим, но, встревоженным голосом, сообщил Михаил, — будем его включать и выключать по мере надобности. В голосе шеф повара прослеживались нотки неуверенности.
Макароны хлестко булькали по нарастающей, как будто внутри кастрюли сначала взрывались охотничьи патроны 12–го калибра, а затем в ход пошли мелкие орудийные снаряды. Кастрюльные плевки стали доставать потолка, и оттуда свисало уже достаточное количество приклеившихся макаронин, чтобы даже неосведомленный в поварских тонкостях человек мог понять, — здесь постоянные баталии между поваром и жизнью.
— Выклю — чай! — скомандовал я шеф повару. Мишка рванулся к рубильнику и в замешательстве остановился: ручка с эбонитовым набалдашником, самостоятельно упала из верхнего положения в нижнее. Он схватил рукоятку и с силой дернул ее вверх, но ручка опять беспомощно свалилась. Обе конфорки раскалились до бела, к кастрюле было страшно подходить. За стеной были слышны глухие выкрики работающих ударников — мужиков. Что — то давно и раздражающе звенело.
— Блин! — заорал Мишка, — контакты, кажется, пригорели. Как теперь выключать — то?
— А хрен его знает! — крикнул я в ответ. — Снимаем кастрюлю….
Из кастрюли опять вывалилось три кило макарон вместе с бульоном, и все это начало жариться и трещать на плите. Помещение снова заполнилось густыми клубами ядовитого дыма, какой бывает на пожаре в нефтехранилище. Пока я клюкой пытался отодвинуть кастрюлю на край конфорки, в дым кухни с рёвом ворвалось какое — то существо.
— Мотат! Мотат! Мотат твою мать! — орало оно сиплым голосом. Инкогнито в фуфайке шарило по стене, пытаясь в дыму обнаружить рубильник. Нашел. Нащупал беспомощную ручку и, аж, взвыл — Зараза Парфеныч, опять жучки понапоставлял!
С воплем — Мотат ведь, блин …! мужик вырвался с кухни и куда — то хотел бежать.
— Стой — рявкнул на него Мишка. Мужик остановился.
— Чего мотат, где мотат, сколько? — грозно спросил Михаил.
— Артамоныча мотат твою мать. Хотел бобину поменять, а оно включилось. Теперь мотат — убежденно сказал мужик и с этими словами убежал.
Кастрюлю я, все — таки, отодвинул. Понимая, что под загадочным выкриком 'мотат твою мать' может скрываться, какая — то особенность русского языка, подразумевающая большую опасность для Артамоныча, мы с Мишкой выскочили на улицу. Из цеха подсобных промыслов доносились невнятные выкрики. Чувствовалась суета, противно и надрывно звенел звонок, предупреждающий мужиков о том, что 40 метров сетки в барабане давно намотано.
Мы обежали цех, проникли внутрь. Электромоторы исправно работали, огромный каток проволоки разматывался, а там где должна наматываться сетка — намоталось столько, что, всю деревню можно было огородить забором в три слоя. Какой — то мужик в углу, размахивая топором, остервенело рубил двухдюймовую металлическую трубу, внутри которой проходил электрический кабель.
— Смотри — крикнул мне Мишка и показал на наматывающийся рулон сетки. Изнутри вверх взималась и крутилась вместе с рулоном в изящной позе рука. Поза руки напомнила заключительное выступление чемпиона — фигуриста, который после каскада фигур: тройной аксель — тройной тулуп, подняв вверх, правую руку, исполнял заключительное — тройная юла с двойным загибом. Если бы не скрюченные, прокуренные пальцы и не ногти, под которыми таился кубометр земли, я бы так и понял, что это фигурист.
Наконец, в углу цеха, где мужик в исступление махал топором, после рёва — Да я тя, мля…! — что то бухнуло, брызнули искры и вырвался дым. Мужик выронил топор и отскочил, машины тут же замерли, и гул прекратился. Перерубил, значит?!
В цех влетели еще трое работяг, во главе с электромонтером Парфёнычем. Действовали все молча, слаженно и уверено. Мы с Мишкой бросились помогать. Пока один из мужиков специальными ножницами перекусывал проволоку, Парфеныч с надеждой крикнул в Рулон
— Живой, Артамоныч?!
Из рулона донесся какой — то кошачий шип.
— Живой — обрадовался Парфёныч. — Мужики, кладем рулон к дверям, чтобы размотать, значит.
