Дети, выросшие в атмосфере оскорблений и насилия, страдают не только от проявлений жестокости, но и от невозможности предсказать, когда следует ждать очередной атаки. Непредсказуемость разъедает способность преодолевать стресс, поскольку человек не в состоянии расслабиться, но должен поддерживать в себе готовность в любой момент отразить удар. Это вызывает долговременные нарушения в работе ГГН-системы и может иметь отложенные последствия, которые проявятся много лет спустя. Возможно, поэтому у людей, страдающих ПТСР, циркуляция кортизола носит ненормальный характер — их ГГН всегда настороже и не может расслабиться. В ходе исследования, напоминающего первоначальные опыты Боулби, финские ученые проследили судьбу 282 детей, эвакуированных во время Второй мировой войны, с целью проверить, как повлияла изоляция от родителей на характер их реакции на стресс несколько десятилетий спустя. У тех, кто в раннем детстве вынужден был расстаться с родителями, 60 лет спустя наблюдалась повышенная кортизоловая реактивность в стресс-тестах. Результат указывает на то, что пережитое в детстве навсегда изменило физиологию их ГГН-системы. Чем старше был ребенок на момент эвакуации, тем более устойчивой была его психика и тем меньше нарушений в работе ГГН-системы у него наблюдалось во взрослом возрасте.
Еще до рождения человека стресс может изменить функционирование его ГГН-оси. Самок макак-резусов на поздних стадиях беременности вынимали из клетки и подвергали действию непредсказуемого, громкого, вызывающего стресс шума. После рождения маленьких обезьянок оказывалось, что функция ГГН-системы нарушена не только у матери, но и у ребенка; сравнение проводилось с другими самками, не пережившими стресса во время беременности, и их детенышами. Точно так же беременные женщины, пережившие ужасное непредсказуемое событие вроде атаки на Всемирный торговый центр, когда никто не знал, что происходит, могли, сами того не желая, передать страх по наследству своим находившимся на тот момент в утробе детям.
Установлено, что после рождения долговременные последствия раннего знакомства с психотравматической домашней обстановкой изменяют реакцию ребенка на агрессию, даже когда он спит. Ученые просканировали мозг нескольких спящих младенцев в возрасте от полугода до года в аппарате фМРТ. Одновременно им проигрывали аудиозапись бессмысленных фраз, произнесенных взрослым мужчиной очень сердитым, слегка сердитым, радостным и нейтральным тоном. Несмотря на сон, дети из конфликтных семей демонстрировали более высокую реактивность на сердитый голос в передней поясной коре, хвостатом ядре, таламусе и гипоталамусе — всех участках мозга, относящихся к ГГН-системе. Их реакция на стресс уже сенсибилизирована к присутствию агрессии.
Гипоталамо-гипофизарно-надпочечниковая система изменена также у одомашненных животных. Как мы уже видели, одомашнивание изменяет и поведение, и мозг. Домашние животные менее агрессивны и реже испытывают страх, у них повышен уровень серотонина — нейротрансмиттера, связанного с просоциальной деятельностью. В нормальных условиях дикие лисята начинают бояться человека в возрасте примерно 45 дней; у них включается природный рефлекс бей-или-беги, и они уже с меньшим энтузиазмом исследуют окружающий мир. У домашних же лисят того же возраста такого страха не наблюдается, и они продолжают исследовательскую деятельность. Период социализации у прирученных лис существенно длиннее, а игровая активность затягивается до взрослого возраста.
Не надо нервничать, лучше радуйтесь!
Чтобы понять эмоции, нужно обязательно разобраться во взаимоотношениях между телом и сознанием. Одной из первых попыток сделать это стало предположение Уильяма Джеймса: эмоции возникают в результате реакции организма на неожиданный стресс. Если человек встречает медведя, у него тут же включается реакция бей-или-беги, призванная разобраться с угрозой, а страх он почувствует позже. Так и должно быть, это хорошая эволюционная стратегия — ведь в ситуации потенциальной опасности лучше сначала действовать, а потом уже задавать вопросы. Джеймс считал, что отреагировать человек должен раньше, чем у него появится время как следует обдумать ситуацию. Не стоит сидеть на месте и размышлять о том, какие чувства вы испытываете по отношению к медведю.
В современном мире большинству из нас редко приходится встречаться с медведями, но у каждого бывают ситуации, когда нужно действовать сейчас, а думать потом. Это может быть внезапный испуг, когда кто-то неожиданно выскакивает на вас из-за угла, или неожиданная угроза. Мгновенно начинается подготовка: в кровь впрыскивается адреналин, подскакивают пульс и частота дыхания. Хамское поведение на дороге — классический пример агрессии, которую предполагаемая угроза порождает прежде, чем мы успеваем оценить угрозу реальную.
Гипотеза Джеймса об эмоциях, следующих за реакцией, не учитывала ситуации, в которых тело реагирует на стрессовую ситуацию медленнее, чем идет мыслительный процесс. Кроме того, люди не всегда чувствуют изменения в организме в стрессовой ситуации. Иногда эмоции предшествуют телесным изменениям; именно поэтому мы, прежде чем покраснеть, испытываем смущение. Может быть, вы прилюдно рыгнули, огляделись вокруг — и чувствуете, как ваши щеки теплеют и наливаются краской, когда до вас доходит эмоциональный смысл произошедшего. Мысль возникла практически мгновенно, а вот на изменения в токе крови потребовалось больше времени. Так что же здесь является причиной? Бегство вызывает страх или мы убегаем именно потому, что испугались?
Верно и то и другое. В некоторых ситуациях необходимость максимально быстрой реакции перевешивает необходимость подумать (к примеру, в случае внезапного появления медведя), тогда как в других лучше обдумать ситуацию, а реагировать потом (к примеру, покраснеть). Однако в обеих ситуациях играют роль опыт и ожидания. Если нам известно, что медведь на самом деле — чучело, мы вряд ли испугаемся. Если мы опростоволосились (рыгнули) в кругу семьи, нам не так неловко.
Как явствует из приведенных примеров, существуют быстрые и медленные пути к эмоциям; какой путь мы выберем, зависит от обстоятельств и от того, как мы интерпретируем ситуацию. Кроме того, на наши эмоции сильно влияют окружающие нас люди. В классическом исследовании на тему важности социального контекста наивным испытуемым делали укол адреналина, сказав им, что это витамины, которые должны повысить качество прохождения некоего визуального теста. Все это было лишь дымовой завесой для реальной цели исследования — посмотреть, как влияют окружающие на наши эмоциональные переживания. Некоторым участникам говорили правду: что от инъекции у них будут дрожать руки, пылать лицо и участится сердцебиение. Другим называли не те симптомы: говорили, что будет слегка болеть голова и чесаться кожа.
Пока участники эксперимента сидели и ждали, их попросили заполнить анкету о настроении. Среди них сидел и экспериментатор, действовавший одним из двух способов. Он не получал инъекции адреналина, но вел себя либо негативно, жалуясь на исследование и ученых, либо позитивно, говоря, что все очень интересно и они прекрасно проводят время.
Тем временем у настоящих испытуемых адреналин активировал ГГН-систему и вызывал проявление телесных признаков, характерных для реакции бей-или-беги. Внезапно у человека появлялись соответствующие ощущения, но как он мог их интерпретировать? Те, кто был предупрежден о реальном действии адреналина, понимали все правильно («Я чувствую себя немного на взводе из-за укола»). Но те, кто не ожидал сердцебиения и дрожания рук, должны были как-то интерпретировать сигналы своего организма. Именно в этот момент поведение окружающих играло принципиальную роль. Эмоции, которые испытывал наивный участник эксперимента, зависели от поведения подсадной утки. Те, кто сидел в одной комнате с воодушевленным экспериментатором, оценивали свое настроение гораздо более позитивно по сравнению с теми, кто делил комнату с экспериментатором раздраженным. Оба участника для интерпретации собственных телесных ощущений использовали социальный контекст, то есть поведение окружающих. Так что, как бы нам ни нравился рок-концерт, футбол или отдых в парке аттракционов, наш эмоциональный опыт сильно зависит от реакции остальных.
Значение интерпретации объясняет, почему в определенных ситуациях одни из нас чувствуют тревогу, а другие — радостное возбуждение. По ходу жизни мы постепенно учимся интерпретировать ситуации на основании накапливаемого опыта. Вот почему дети, выросшие в обстановке постоянных конфликтов и проявлений агрессии, начинают воспринимать это как норму и всегда ждать чего-то подобного. Единственное, что можно наверняка предсказать в любом домашнем конфликте, — это злость. Там, где злость, там скоро будет насилие, поэтому дети, подвергавшиеся насилию в семье, как правило, раньше других замечают злость на лицах и вообще определяют лица в среднем как более злые, хотя к другим эмоциям никакой особой чувствительности не проявляют. Такая тенденция показывает, что эти дети всегда готовы к реакции бей-или-беги.
