Апоп, обведя взглядом молчаливое население тайного покоя, повернул голову к мальчику. Обликом человек этот не был похож даже отчасти ни на одного египтянина или варвара, виденного до этого Мериптахом, и это казалось справедливым внутреннему чувству мальчика. Только у одного лишь царя Апопа могла быть такая огромная квадратная голова, толстый крючковатый нос, большие неподвижные глаза, сидящие широко, почти как у настоящего змея, тяжелые обвисающие щеки и большой брезгливый рот, властвующий над едва заметным подбородком, из которого торчала противным хвостиком ритуальная бородка. Никаких сомнений не возникало, что в этом теле, при необходимости, вполне может уместиться весь враг Ра, все четыреста пятьдесят локтей длины, и во рту этом может затаиться чудовищная пасть, прогрызающая борт любой ладьи. Апоп был настолько Апоп, что мальчик лишился вдруг слуха, плотный пар пугливого восторга забил ему уши. И когда открылся в улыбке рот змея с двумя рядами редко сидящих, но готовых к совместной работе зубов, и внутри шевельнулся влажный, выталкивающий какие-то слова язык, Мериптах ничего не услышал. Царь повторил вопрос, потом недовольно обернулся к свите, та продолжала окаменело молчать, несмотря на обращенный к ней царский интерес. Первой решилась открыть рот матушка, княгиня Аа-мес, даже, собственно, и не открыть. Она словно бы выдула через невидимую флейту несколько звуков. Услышав их, Апоп снова медленно оскалился, и взгляд его прочно, как орел на жертву, пал на Мериптаха. Через несколько мгновений этого зрительного питания царь сделал решительный жест толстой рукой, повелевая всем удалиться, и тут же подтвердил свое повеление словом, которое расслышали все, кроме мальчика. Первой, и с видимой охотой, подчинилась княгиня, за нею, сопровождаемый жутким взглядом князя, ломаемый приступом лютой и непонятной неловкости, ретировался толстяк. И тут потребованный царем порядок нарушился. Князь Бакенсети шагнул, шатаясь, вперед и кинулся на колени справа от мощного колена своего любимого повелителя, воздевая сложенные руки, как наказываемый раб, и разражаясь вперемежку потоками молений и укоров. Это можно было понять, не слыша слов.
Апоп даже не глянул на него, ибо взгляд его был занят более важным делом, гипнотизированием оглохшего мальчика, и уже много достиг на этом пути. В ответ на горестные причитания князя царь Авариса сделал еще один властный жест. Два изысканных гиксосских гостя в медных шапках подошли к Бакенсети справа и слева и взяли за плечи, побуждая подняться. Тот не мог и не желал. Тогда краснобородые варвары просто потащили его по мозаичному полу волоком, спиною вперед, словно давая ему наглядеться напоследок на своего господина. Когда бы Мериптах мог слышать, то его бы ужаснул длинный, медленно стихающий вой, издаваемый отцом.
Кроме мальчика в комнате остались двое. Царь и Мегила, так без движения и простоявший всю эту сцену в дальнем углу. Апоп, не поворачиваясь, но явно чувствуя его присутствие, что-то сказал, чуть приоткрыв рот. «Царский брат» не двинулся с места, если даже ему было повеление убираться, он его не понял.
Апоп повернулся к нему.
Медноголовый гиксос, без дополнительной команды, сделал несколько шагов вперед, еще не опустив ладонь на рукоять короткого меча, но уже обнаружив в руке готовность это сделать.
Апоп снова что-то сказал.
В тот же момент вернулись в комнату те двое, что уволакивали князя.
Мегила улыбнулся и, медленно произнеся длинную фразу, вышел.
Царь нахмурился и отдал очередную команду своим людям. Те, молча кивнув, не торопясь, но и не говоря ничего, покинули помещение. Апоп, не проверяя, точно ли они удалились, посмотрел по сторонам, отыскивая что-то. Отыскал невысокую кушетку с двумя золочеными загнутыми спинками. И показал мальчику всею мощной пятерней, облепленной бугристыми перстнями, – иди туда.
Мериптах подошел к ней быстро, радуясь возможности даже при внезапной глухоте обнаружить хорошую понятливость. Подошел и встал к ней боком, это положение показалось ему наименее неуместным в ситуации, где ничего нельзя было предугадать. Опять, как и при первом появлении царя, краем глаза увидел он приближение к себе квадратной, высокой фигуры. Фигура встала рядом и обдала пахучим, тяжелым теплом. По волосам на макушке прокатилась волна влажного ветра, потом еще и еще. Апоп стоял неподвижно, но с ним что-то происходило, он дышал все нервнее, ему что-то не нравилось в создавшемся положении.
Если бы знать, что́, верноподданно проникся мальчик, но спросить конечно же не решился, ибо не был уверен из-за вседлящейся глухоты во власти над своим голосом.
Апоп решил свою задачу. Он отступил на один шаг от мальчика и, тяжело-тяжело подняв круглые увесистые длани, сверг на бок с каплющего ароматическими каплями парика надоевшего идола – корону. Сдерживавшееся во время сего деяния дыхание бурной волной ударило Мериптаха в спину, даже чуть качнув. Двойная египетская корона не была удостоена чести занять место на кушетке и пала до пола. От нее руки царя медленно перелетели к плечам мальчика и слегка повернули ноющую от ожиданий фигурку влево, коленями к кушетке, лицом к стене. Тогда царские пальцы опустились до мальчишеского пояса, и он развязался сам, словно из уважения к хозяину пальцев. Праздничный, сложно повязанный набедренник тоже ничуть не сопротивлялся и увлеченно скользнул вниз.
Пальцы Апопа уткнулись в рисунок на мальчишеской ягодице. Сзади раздался рокот, змей изрыгнул из своей пасти какие-то требования. Чтобы понять их, надо было иметь смелость изменить положение, повернуться, но Мериптах знал, что смелости этой ему лучше сейчас не иметь. Сзади раздался еще какой-то шум, что-то упало на пол. Что там могло шуметь? Сорвалась какая-то деталь царского туалета. Что-то продребезжало по полу, цепляясь за камень металлом. Тут Мериптах догадался – корона, небрежно отодвинутая правящей ногой.
Мгновение тишины.
Еще одно.
Краем глаза Мериптах увидел, что появился князь Бакенсети с полыхающим истерической чернотою взглядом и занесенным над головою мечом. Он бросился к кушетке, что-то вопя и вздымая оружие своей непостижимой мести все выше. Чем-то он напоминал взбесившегося слона с поднятым хоботом. Приближаясь, он с каждым шагом увеличивался в размерах. Мериптаху казалось, что он убивает взглядом именно его. Когда страшный, громадный отец оказался прямо над ним, мальчик зажмурился. И в тот же момент в его уши ворвался свирепый и несчастный хрип. Шок от возвращения слуха был сильнее, чем от пропажи. Мериптах открыл глаза, чтобы проверить, правда ли он слышит или это так звучит темнота у него в голове.
Отец все еще возвышался над ним, но уже оседал, напирая грудью на толстую, вытянутую вперед руку Апопа. Его собственная правая рука обогнала все тело и тяжело рубанула рушащимся мечом по спинке кушетки, вывалив из нее ломоть дерева. Отец опустился на колени перед своим царем. Апоп сипя втянул ноздрями воздух и начал вытаскивать липкое на вид лезвие из груди князя Бакенсети. Это заняло немного времени, но когда он закончил, то не обнаружил подле себя мальчика.
Выскользнув в коридор меж двумя колоннообразными стражниками, Мериптах помчался налево, прочь от парадной залы. Он был гол и легок, как молодой дельфин в полумраке этого воздушного канала. Выкрикнутый ему вслед приказ Апопа никак не влиял на статуи стражников, они не понимали, что от них что-то требуется, и не понимали, что это такое обнаженное и ловкое минует их на уровне колен.
Оказавшись на первом этаже, мальчик бросился к дверям своей спальни, но вовремя сообразил, как мало способна защитить его эта комнатка. Было мгновение острого, пронзающего отчаяния, и тут же спасительная мысль – амбар! На ступенях, ведущих со второго этажа, послышались тяжелые, торопливые шаги, это бежали телохранители царя.
Петляя меж кипящими котлами и жирными выстрелами сковородок, Мериптах приближался к свалке. Кружащиеся по двору гиксосы потеряли его из виду и уже не преследовали целенаправленно, а скорее зигзагами прочесывали захламленную местность. Мальчик вообще мог бы ускользнуть незамеченным, когда б не подлые гуси, разбросавшие в пыли свои скользкие внутренности. Поехала быстрая пятка в сторону, бегущего внесло под навес, он всем телом налип на громадный кувшин, стоящий под решетчатым навесом, и тот полетел с невысокой подставки и выплеснул из проломленной груди целое море прохладной белой крови. Два оказавшихся поблизости писца заголосили, как роженицы, при виде такого ущерба, и мальчик был обнаружен. Но все же он успел пересечь свалку и скользнуть в свой любимый подземный ход. И тут неожиданно почувствовал, что силы его как-то странно оставляют. Волна приятной, медовой слабости прошла вдоль по телу, и совершаемое бегство показалось вдруг суетливой ненужностью. Но тут же явившаяся пред глазами картина окровавленного меча, выползающего из сердца батюшки, толкнула его дальше. И уже вот он двор-колодец с двумя бесчувственными пальмами. Мальчик оглянулся и увидел тени, толкающиеся в противоположной горловине подземного хода. Преследователи обнаружили его, но теперь у них была проблема, как пролезть внутрь лаза. Надо было снимать потные, разбухшие доспехи.
