Читаем без скачивания Невидимый партнер - Эрик Рассел

– И они захапали ваши четыре планеты? – Лайминг понимающе кивнул.

– Конечно. Еще и поиздевались над нами вволю.

Циничный и безжалостный захват пригодных для жизни планет – вот причина этой войны, которая теперь распространилась на большой участок галактики. Когда на одной из планет колонисты оказали героическое сопротивление и все до одного погибли, чаша терпения переполнилась. Возмущенные этой бойней, союзники нанесли ответный удар и теперь успешно теснили противника.

– Ты сказал – двенадцать тысяч. Но здесь вас всего ничего. Где же остальные?

– Распределены по тюрьмам, вроде этой. Ты выбрал прекрасную планету для посадки. Она – главная тюрьма Сообщества. Эта планета расположена вдали от зоны боевых действий, и вряд ли ее могут скоро обнаружить, даже в случае их поражения. Местные жители непригодны для войны, зато из них получились прекрасные тюремщики. Сейчас по всей планете спешно строят огромные тюрьмы. Если война затянется, эта космическая каталажка будет набита под завязку.

– Ты хочешь сказать, что ваша компания загорает здесь уже два года? – удивился Лайминг.

– Да, а кажется, что все десять лет, – печально подтвердил ригелианин.

– И за два года вы ничего не предприняли, чтобы сбежать отсюда?

– Трудно смириться с пленом, – согласился ригелианин. – Были попытки неповиновения, отказ от работы, так – сущая ерунда, но и этого было достаточно, чтобы расстреляли сорок человек.

– Сочувствую, – искренне сказал Лайминг.

– Не переживай. Я прекрасно понимаю, каково тебе сейчас. Первые недели плена – самые тяжелые. Одна мысль, что тебя посадили на веки вечные, может свести с ума, если не смотреть на ситуацию философски. – Он огляделся и заметил здоровенного охранника, несущего караул у дальней стены. Незаметно кивнув в его сторону, ригелианин сказал:

– Пару дней назад этот чешуйчатый боров хвастал, что на планете уже двести тысяч заключенных, и добавил, что через год их будет два миллиона. Надеюсь, что он до этого не доживет.

– Я отсюда свалю, – убежденно Лайминг.

– Как? – поинтересовался ригелианин, впрочем без особого интереса.

– Пока не знаю, но обязательно свалю. Не гнить же здесь заживо.

Лайминг с надеждой ожидал какой-то реакции от собеседника. Тот мог бы, например, сказать, что и другие чувствуют так же, или бросить ничего не значащую фразу о возможности грядущих перемен. Но тот никак не отреагировал на реплику землянина, только, уже поднимаясь, пробормотал:

– Ну что ж, желаю удачи. Тебе понадобится много везения, – и как ни в чем ни бывало засеменил прочь.

Прозвучал свисток, заорали охранники:

– Меро, фаплапы! Амаш!

На этом первая попытка Лайминга найти сообщников закончилась.

Но он не оставлял надежды, будучи твердо убежден, что не могут разумные существа, сидя два года в плену, не вынашивать замыслы побега. Следующие четыре недели Лайминг продолжал беседовать не только с тем же ригелианином, но и с двумя десятками других. Ему удалось получить от них кое-какие отрывочные сведения общего порядка, но стоило ему поднять вопрос об освобождении, как все они становились странно уклончивы. Они были дружелюбны, даже сердечны, но неизменно держали рот на замке.

Однажды, в разговоре с одним из них, Лайминг спросил напрямую:

– Почему вы всегда говорите со мной украдкой и шепотом? Ведь охранникам, похоже, по барабану, когда вы общаетесь между собой.

– Потому, что с тобой еще не проводили перекрестного допроса. А он непременно состоится. Если они заметят, что мы слишком много с тобой разговариваем, то постараются вытянуть из тебя все, что мы сказали, и будут особенно интересоваться, не хочет ли кто из нас устроить побег.

Лайминг услышал милое сердцу слово и сразу же ухватился за него:

– Естественно! Побег – то единственное, ради чего стоит жить в тюрьме. Кстати, если кто-то хочет рискнуть, я, быть может, смогу помочь. Я опытный пилот, а это что-то да значит!

Однако собеседник охладил его пыл:

– Ничего не выйдет.

– Но почему? – искренне удивился Лайминг.

– Мы в этой каталажке уже давно и усвоили многое из того, чему тебе еще только предстоит научиться.

– Например?

– Слишком дорогую цену мы заплатили за то, чтобы узнать простую истину: попытка побега проваливается, когда о ней знают слишком многие. Среди большого количества людей может затесаться подсадная утка или найдется самовлюбленный болван, который все испортит, начав в неподходящий момент.

– Но я-то не подсадная утка и не болван! Неужели я похож на кретина, добровольно отрезающего себе путь к свободе?

– Все верно, – согласился ригелианин. – Только неволя диктует свои, особые условия. Вот одно твердое правило, которое мы здесь соблюдаем: план побега – исключительная собственность тех, кто его задумал, и только они могут осуществить попытку, используя свой метод. Больше никому об этом не сообщают. И никто ничего не знает, пока не начнется заваруха. Секретность – это тот защитный экран, который потенциальные беглецы должны поддерживать изо всех сил.

И они ни за что не позволят ни единой душе заглянуть в него, даже землянину, даже опытному пилоту.

– Выходит, здесь каждый сам по себе?

– Именно так. Как бы ни сложилось, в любом случае ты сам по себе. Все мы живем вместе и спим в общих бараках, по пятьдесят человек в каждом. А ты сидишь один в своей камере. Ты ничем не сможешь нам помочь.

– Как хотите, тогда мне тоже нет до вас дела, а уж о себе я сумею позаботиться! – в сердцах бросил Лайминг.

И на этот раз ушел первым.

Его заключение длилось уже тринадцать недель, и все это время его упорно продолжали учить местному языку. Лайминг уже привык к распорядку дня и монотонной зубрежке, когда учитель преподнес ему неожиданный сюрприз, можно сказать, сразил наповал. Заканчивая очередной урок, отличавшийся от других разве что особо разыгравшейся тупостью Лайминга, учитель нахмурился и слегка подался вперед.

– Наверное, вам нравится прикидываться идиотом. Но за кого вы меня принимаете, за настоящего дурака? Ошибаетесь! Не вам пытаться меня обмануть! Я давно понял, что вы усвоили намного больше, чем показываете. Поэтому через семь дней я доложу коменданту, что вы готовы к экзамену.

– Пожалуйста, повторите помедленней, – попросил Лайминг с растерянностью на лице.

– Через семь дней вас будет допрашивать комендант.

– Но майор Клавиз меня уже допрашивал.

– То был устный допрос. А теперь Клавиз мертв, и у нас не осталось никаких записей ваших показаний.

Дверь камеры захлопнулась за учителем. Дежурный надзиратель принес кашу и шматок какой-то жесткой дряни. Похоже, местный провиантский отдел прямо-таки одержим идеей доказать, что крысиные ляжки – вполне съедобная пища.

Затем наступило время прогулки.

Во дворе он нашел того ригелианина, который заговорил с ним самым первым. За эти несколько недель они довольно часто разговаривали, во всяком случае, Лайминг считал его наиболее близким знакомым из всей толпы ригелиан.

– Я узнал, что через неделю меня пропустят через мясорубку, – сообщил он, усаживаясь около стены.

– Не бойся, – успокоил его ригелианин. – Если бы хотели, то давно убили бы. Им ведь тебя прикончить – раз плюнуть. Но их кое-что удерживает.

– И что же это такое? – поинтересовался Лайминг.

– У союзников пленных тоже хватает.

– Так-то так, но ведь чего не знаешь, о том не жалеешь, – разочаровано заметил землянин.

– Занги не такие идиоты, как кажутся на первый взгляд и прекрасно понимают, какая перспектива их ожидает, если победителям предложат сгнившие трупы в обмен на живехоньких пленников.

– Пожалуй, тут ты прав, – согласился Лайминг. – Было бы неплохо заиметь девять футов веревки и для напоминания услужливо помахивать ею перед носом у коменданта.

– Хорошо бы заиметь большую бутылку витков и пышную самочку, чтобы она гладила меня по голове, – мечтательно вздохнул ригелианин.

– Ну ты даешь! Если после двух лет полуголодного существования тебя еще не оставили такие мысли, хотел бы я посмотреть на тебя в лучшей форме.

– Мечты это все, просто мечты, – отмахнулся ригелианин. – Люблю помечтать о несбыточном…

Опять свисток погнал всех со двора.

Часы напряженных дневных занятий благополучно миновали, а на ужин снова подсунули миску с эрзац-кашей. Потом опять наступила темнота, и только горстка звездочек, заглядывающих в зарешеченное оконце под самым потолком напоминала о большом мире. Лаймингу показалось, что в камере время остановилось, словно и его обнесли высокой стеной.

Тело в неподвижности лежало на скамье, а в голове бесконечной вереницей текли мысли.

Не может быть такого места, из которого нельзя выбраться. Немного силы и смекалки, времени и терпения – и обязательно найдется выход. Те бедолаги, которых застрелили при попытке к бегству, выбрали не то время и не то место, либо то время, да не то место, либо то место, но не то время.