отправилась к Сонке и нашла ее одну. Лысый с гусляром, ни на минуту его не покидавшим, пошел к своим немцам.
Князь любил посидеть с этим жуликами как хороший компаньон, послушать их грубые шутки, посмеяться, выпить, а хотя временами и велел кого высечь или повесить, если его оскорбили, то немцы этого ему не ставили в упрек. Эти бродяги, чужие в большинстве, не так уж держались друг за друга, чтобы заступаться горячо.
Иногда так половину дня проводил Лысый среди солдат, на дворе или на валах, усевшись на пустую бочку, с музыкантом у ног, пока его не потянуло к Сонке или не захотелось поспать. Тогда он с музыкантом впереди тащился в замок.
По утрам Сонка была одна, так как ее сын, уже мальчишка большой, тоже вертелся среди кнехтов. Она лежала, отдыхала, а кругом за ней ухаживали женщины, как за больной; ей нравилось иметь штат, как у княгини.
Грубая, сердитая, со странностями; чтобы проявить власть, она приказывала сечь девушек-прислужниц и никому слова ласкового не сказала. В этом она подражала Лысому, который насмехался, смеялся, а потом вдруг бесился, бил и вешал, когда ему не хватало другого развлечения.
Когда Мина вошла в комнату, Сонка как раз держала девушку за косу, а красные щеки служанки показывали, что поднятая рука полукнягини работала. Увидев постороннее лицо, Сонка оттолкнула девушку и велела старшей высечь провинившуюся.
В комнате княжеской любовницы была недурная обстановка, так как сюда попала часть недавней добычи; но не так давно стены стояли пустые, сундуки тоже — перед войной все пошло в заклад.
Сонка радовалась и гордилась победой Лысого, который обещал, что пустую казну опять наполнит.
Мина сообразила, что к гордой женщине надо подольститься, поэтому подошла к ней смиренно и начала подлаживаться:
— Здесь вы, милостивая государыня, настоящая княгиня! Только вам я и обязана, что моего господина перевели из подземелья; пусть же Господь вас наградит за это! У вас чудное княжеское сердце! Вы можете у Генриха получить, что угодно.
— Конечно, получу, что захочу! — засмеялась Сонка, приподнимаясь и сплетая свои красивые, небрежно распущенные волосы.
— А какие у вас красивые волосы! — восхищалась Мина. — Что удивительного, что старик теряет голову из-за такой красотки; кто бы для нее не потерял своей!
Сонка улыбалась, довольная.
— Эх ты, лиса!
— Княгиня ты моя, и королевой тебя следовало бы назвать, — продолжала Мина, — будь же милостива до конца! Помоги мне, несчастной! Надо мне непременно вызволить моего бедного господина!
— О, о! Это трудно! — шепнула Сонка. — Трудно!
— Э, что для вас трудного, когда вы улыбнетесь ему да погладите по шее?
Сонка качала головой.
— Кусок земли должен дать, — сказала она, — тут ничто не поможет; жаден мой Генрих к земле, мало ее у него осталось. О! Земли должен дать!
— Земли! Земли! — воскликнула Мина. — Куда она годится? Деньги лучше!
— Деньги! — засмеялась Сонка. — Деньги для меня, а для него земли кусок. За свободу стоит уплатить!
— Деньги и для вас, и для князя лучше, — говорила Мина. — Какая польза с земли, которую нужно постоянно охранять, да и людей стеречь!
— Должен дать землю! — еще раз повторила Сонка. — Ничто не поможет… Генрих поклялся, что без земли не отпустит…
Обе женщины наклонились друг к другу и стали шептаться; Мина, болтливая, живая и предприимчивая, имела перевес над толстухой Сонкой, не особенно разговорчивой. Расстались они по-приятельски.
Когда князь, подвыпивши, вернулся в комнаты с музыкантом, напевая по пути, и велел позвать Сонку, та пришла разодетая, погладила его по подбородку, уселась на постели и стала просить за польского князя.
Генрих, хоть и выпивши, повторял лишь одно:
— Должен дать мне земли! На этом он стоял твердо.
Пока что, с целью отвязаться от надоедавшей Сонки, угрозами и проклятиями он принуждал засыпающего от утомления музыканта раскрывать глаза и играть.
Любовница ничего не добилась, потому что он постоянно ворчал:
— Земли и денег! Казна у него большая, отец был скуп, на церкви всего не роздал, калишский дядя тоже ему добавил… Должны дать!
Сонка хотела его уговорить удовольствоваться какой-нибудь тысячью, однако, Генрих, хватив громадным кулаком по краю кровати, поклялся, что без земли ничего не будет.
— Каждый пленник должен мне дать по куску. Не помогут ни чешский король, ни император, так как я их не боюсь; велю отдать под топор, раз они у меня в руках, или голодом заморю!
Ласкала, гладила его Сонка, но напрасно.
Вскоре ввалился в комнату Генрих Толстый, сын Лысого, победитель; ему отец был обязан пленением князей. Лысый крикнул, чтоб тот шел к Пшемку и заявил ему, что без земли не получит свободы, да и денег должен добавить.
Толстый пользовался влиянием у отца, а дело касалось обоих. Сын был сильнее и более трезвых взглядов. Он покачал головой.
— Слушайте-ка, отец, — медленно промолвил Толстый, — недурно взять и кусок земли, и деньги… но я бы предпочел взять у Пшемка денег. Даст он тебе кусок Великой Польши, так беспокойство купим. И он, и калишский князь будут нападать, вздохнуть нам не позволят, лишь бы вернуть обратно… я велел бы дать ему хороший выкуп… и шел бы на все стороны.
Сонка поддерживала.
— Хорошо говорит, умен!
Однако Рогатка начал ругать и ее, и сына и, только увидев, что их не напугаешь, стал мягче.
— Даст земли или не даст, а требовать нужно, — сказал он. — Говори, что я требую земли.
Музыканту он кивнул играть и просвистал песенку, тот ее подхватил.
Толстый медленно пошел в черную комнату. С того дня, когда во время сражения он взял Пшемка в плен, они не видели друг друга.
Генрих был молод, выглядел храбрым рыцарем, но раньше времени растолстел, да и видать было по нему, что отец — гуляка.
Пшемко, увидев вошедшего, задрожал и встал со скамьи. Гнев побежденного разгорелся в груди. Генрих медленно подошел.
— Ну, что же, — сказал он, — отсидели вы свое, пора и домой. Молодая жена дожидается. Меня отец посылает. Хотите на свободу? Из плена никто не отпускает даром.
— Выкуп дам, — сказал Пшемко сухо и кратко.
— Отец хочет земли, — возразил Толстый.
— Земли не дам! — поспешно вскричал Пшемко. — Буду гнить тут, а отцовского наследства делить не стану.
Генрих Толстый, хотя его и не приглашали, сел на скамью и подбоченился.
— А если втолкнут назад в подвал?
— Божья воля! — ответил Пшемко. — На войне раз повезет, раз — нет. Что будет завтра, никто не знает.
Толстый ударил его по коленке.
— Сколько дадите денег? Пшемко живо повернулся.
— Говори, сколько хочешь; дам, что могу.
Стали торговаться.
