А мама только боялась и металась, и Сашка сердился на нее за это.
Когда Сашке и Вере исполнилось шестнадцать, отец умер. Осколок, с войны сидевший у него в легком, вдруг сдвинулся с места, и врачи не смогли остановить внутреннее кровотечение.
То, что легочного кровотечения не выдержал отцовский организм, было понятно: все-таки отец был стариком, хотя и крепким не по своему восьмидесятилетнему возрасту. Но когда ровно через год после него умерла мама… Она-то совсем молодая была, еще и пятидесяти не исполнилось, и всегда была здорова, и… Как могло получиться, чтобы она умерла, и от чего, от такой доисторической, такой книжной глупости, как чахотка?! Но она умерла – истаяла без сопротивления, даже с какой-то скрытой радостью поскорее уйти вслед за отцом. Перед самой смертью, узнав о Вериной беременности, она корила себя за эту свою радость, и хотела, кажется, задержаться, и цепляться стала за жизнь, но было уже поздно.
Сашка с Верой остались друг у друга одни, не считая маленького Тимки, и это сознание полного своего одиночества на белом свете сделало их еще ближе, хотя ближе уже, казалось, было некуда.
Поэтому Вера знала теперь, что брат ее послушается. Конечно, она привела ему множество доводов, среди которых был и тот, что, если верить Пашке – а Пашке, который несколько раз гостил у них в Москве, Вера считала, можно было верить, – на этой самой речке Варзуге Сашка заработает уж точно не меньше, чем в типографии. И еще какие-то доводы она приводила. Но главным был тот, самый первый довод: родители были бы рады, чтобы их сын жил так, как того хочет его душа, вся его неуемная натура.
И он уехал на Варзугу. Места там были такие первозданные, что до рыбачьих домиков, к которым он держал путь, можно было добраться только вертолетом.
Пашка встретил его радостно.
– Ну ты, Саня, молоток, что приехал! – воскликнул он. – Чего тебе в той Москве? Дышать же там нечем. А тут – смотри!
И Пашка обвел рукой окрестности с таким торжеством, словно сам создал их из какого-то неведомого материала.
Посмотреть в самом деле было на что. Если бы Сашку спросили, что такое река, он не задумываясь указал бы на Варзугу. В ней было что-то такое, что можно было назвать содержанием реки; что-то в ней было главное. Она протекала и через лес, и через простор, и в ее чистых бурных водах лес и простор отражались попеременно.
Вдоль берега стояли аккуратные деревянные постройки.
– Финские домики, – объяснил Пашка. – «Новые русские» такие любят. Да и иностранцы не брезгуют. Они, конечно, к удобствам привыкли, чтоб ванна-туалет внутри и все такое. А у нас тут попросту. Но они все равно ездят. Еще и деньжищи знаешь какие платят, чтоб тут порыбачить? Две с половиной тыщи за неделю! Баксов, конечно.
Пашка работал в рыбачьем поселке на Варзуге уже третий год. В армию его не взяли из-за какого-то заболевания прямой кишки, которого он ужасно стеснялся, и он уехал сюда сразу же, как только ему исполнилось восемнадцать и, соответственно, стало возможным не спрашивать разрешения у отца. То есть папаша-алкаш и раньше не особенно интересовался планами сына, но милиция несколько раз возвращала Пашку домой, когда он отправлялся на поиски лучшей доли.
Он был мастер на все руки, поэтому работа для него не переводилась. Пашка помогал то у костра, то на рыбалке, или чинил лодки, или выполнял еще какие-нибудь задания, имевшие одну общую особенность: все они требовали смекалки во время их выполнения, но при этом не требовали самостоятельных решений.
– Ты у нас развернешься, Сань, – уверенно сказал Пашка. – Тут такие нужны, как ты. Чтоб не просто подай-принеси, а… Разберешься, в общем.
В этом Пашка уж точно не ошибся. Через две недели работы – тоже в общем-то кем скажут, на подхвате, – Сашка стал в поселке незаменимым человеком. И не потому что, как Пашка, имел хорошо приставленные руки, хотя криворуким его назвать тоже было нельзя, а потому что, в отличие от Пашки, вот именно умел принимать самостоятельные решения, то есть обладал тем качеством, которое, это он понял уже гораздо позже, всегда и везде ценится наивысшим образом.
К тому же его ум, живой и ясный, был развит чтением, и это делало его интересным собеседником для людей, приезжавших на рыбалку. А люди это были непростые…
– Расти тебе надо, молодой Ломоносов, – сказал ему один из таких людей.
Это было вечером у костра. В котелке варилась уха из дневного улова, а рыболовы выпивали водочку и беседовали за жизнь. Сашка не был активным участником этой беседы: ему надо было следить за костром, да и излишней разговорчивостью он не отличался. Но если его о чем-нибудь спрашивали, то он отвечал.
В таком вот, немного обрывочном, разговоре он и услышал, что ему надо расти.
Сказал об этом Воронежцев, мужчина лет сорока. Еще в тот день, когда Воронежцев только прилетел на Варзугу, Сашка понял, что он относится к тем людям, которых Пашка называл большими. Чтобы об этом догадаться, никакой особенной смекалки не требовалось, и не только потому, что Воронежцева привез отдельный вертолет и с ним прибыла охрана. Дело было в его поведении – спокойном, без суеты и без демонстративной медлительности. К тому же он больше слушал, чем говорил, хотя и не выглядел при этом молчуном. Исходя из своего армейского и прочего опыта, Сашка уже понимал, что это является признаком как минимум ума, а возможно, и других незаурядных качеств.
Разговор зашел о способности подчиняться и командовать.
– Каждому в этой жизни свое, – опрокинув в горло очередной стакан водки, рассуждал пожилой рыбак Василий Андреевич. Он был какой-то двойной человек. Сашке казалось, что Василий Андреевич специально старается делать все помедленнее, маскируя таким образом свою внутреннюю, почти лихорадочную торопливость. – Кто-то рождается, чтоб командовать, кто-то – чтоб команды выполнять. Главное, чтобы каждый свою нишу правильно понимал. Тогда ни революций, ни войн не будет. Вон, на Саню гляньте, – кивнул он. – Толковый парень, расторопный, голова крепко на плечах сидит. А делает спокойно, что ему по рангу положено, а куда не положено, туда и не лезет. Соблюдает свою нишу! Так ведь, Санек?
Сашка неопределенно пожал плечами. Он смотрел на это иначе, но объяснять Василию Андреевичу, в чем именно с ним не согласен, ему не хотелось.
– Нет, не так, – вдруг сказал Воронежцев.
Сашка заметил, что он подмигнул ему.
– В смысле? – удивился Василий Андреевич. – Что не так?
– Все не так. А ты, Ломоносов молодой, зря помалкиваешь. Что думаешь, то и скажи, не стесняйся.
Сашка и не стеснялся своего на этот счет мнения. Просто оно казалось ему настолько обыкновенным, само собой разумеющимся, что он не видел необходимости его высказывать. Но раз просят…
