Читаем без скачивания Культурист - Б. Седов

В семь часов утра Юля в очередной раз подошла к спящей бабушке – и не обнаружила у Натальи Львовны пульс. Упавшим голосом она тихо позвала с кухни Влада. Уронив лицо ему на грудь, долго, навзрыд, плакала. А катающий желваки, бледный как полотно Невский стоял рядом с постелью бабушки, глядел на умиротворенное лицо покойной, бережно гладил рыдающую Юлю по волосам и удивлялся: почему сам он не проронил ни слезинки, если в груди все так и стонет от боли?

До самого дня похорон Натальи Львовны, состоявшихся через трое суток на Южном кладбище, под холодным проливным дождем, в присутствии немногочисленных знакомых семьи, соседей и прилетевшей мамы, Влад и Юля почти не расставались. Познакомив маму с «девушкой своей мечты» и сообщив Вере Ивановне о принятом им твердом решении остаться в Ленинграде, Невский вместе с матерью улетел назад в Ригу, чтобы забрать из военкомата паспорт, получить свою долю из совместного с Димкой бизнеса, реанимировать пылящийся в гараже «жигуль», загрузить в багажник личные вещи и вернуться обратно. К любимой женщине. Для того, чтобы начать строить новую жизнь…

Глава четвертая ЗДРАВСТВУЙ, ПИТЕР, ЛЮБОВЬ МОЯ!

Ставшая для Невского почти родной маленькая уютная Рига (из двадцати лет своей жизни родившийся в Ленинграде Влад прожил в Прибалтике шестнадцать) встретила переодетого в штатское дембеля ласковым солнцем. Когда улетали из «Пулково», шел дождь, а здесь, в шестистах километрах к юго-западу от Северной Пальмиры, вовсю царило настоящее «бабье лето». Асфальт был совершенно сухой, деревья еще не сбросили пожелтевшую листву, весело чирикали воробьи, да и вообще окружающая обстановка сильно отличалась от серого ленинградского уныния. Первое, что бросилось Невскому в глаза, когда он вышел из здания аэропорта, это флаги. Багряно-белые латвийские триколоры развивались на трех мачтах, сменив более привычные глазу «серпасто-молоткастые» имперские кумачи. Пока ехали на такси, Невский насчитал шестнадцать буржуйских стягов. Символика независимой Латвии вообще была повсюду – на расклеенных на стенах и афишных тумбах плакатах и на кооперативных наклейках, пришлепнутых особо рьяными националистами на багажники своих автомобилей. Глядя на эти кустарные символы независимости, Влад невольно улыбался. Потому как принадлежность к Латвийской Республике на всех плакатах и наклейках выражалась комбинацией латинских букв «LR». По аналогии с буржуазной Латвией, просуществовавшей до сорокового года. По-английски вроде бы ясно, почему «L» и почему «R». Так же, как понятно, что аббревиатура «SU» принадлежит исключительно Советскому Союзу. Однако на практике не все оказалось так просто. Невский, по натуре любознательный, а потому начитанный гораздо больше многих своих сверстников, совершенно точно знал, что некогда действительно принадлежавшая Латвии символика «LR» после вхождения республики в состав Союза была передана в вечное пользование государству Либерия! Потому что ни одному сумасшедшему психу на этой планете и в голову не могло прийти, что могучий советский монстр когда-нибудь начнет рушиться, как карточный домик, и отпустит в третий (!) раз стреноженных силой русского оружия прибалтов в вольное плавание. В общем, и местные националисты, а вслед за ними и кооператоры из числа активистов Народного фронта, круто дали маху, наштамповав тысячи и тысячи таких казусов и развесив их по всей Риге, в результате чего политики, а также доверчивые латышские автолюбители сейчас с гордостью возили на багажниках своих железных коней символ совершенно другого государства! Даже не подозревая об этом. Удивительно, думал Влад, в очередной раз заметив подобную лажу на бампере стоящего рядом на перекрестке драного «Запорожца», неужели во всей республике не нашлось ни одного умника, который объяснил бы свихнувшимся от эйфории «Гансам», насколько смешно они выглядят в глазах не то что всего мира – это даже не обсуждается! – а даже любого более или менее разбирающегося в госсимволике человека? Судя по количеству расклеенного агитматериала и по тому, что он до сих пор не был сорван, таковых знатоков не нашлось. Полный пипец!

В подъезд многоэтажки на проспекте Виестура, ничуть не изменившийся за два года – такой же ухоженный, с вымытой мылом лестницей, – Влад входил, испытывая легкое волнение. Несмотря на «успехи в боевой и политической подготовке», в отличие от остальных сержантов взвода в отпуск Невский так и не съездил. Возможно, случись ранение раньше, его бы стопроцентно отпустили, но… Когда он выписался из госпиталя, до дембеля оставалось всего два месяца…

– Ну вот мы и дома, – сказала мама, открывая дверь квартиры и впуская сына в прихожую. – В твоей комнате я почти ничего не трогала, так что все осталось по-прежнему.

– Что значит «почти»? – спросил Невский, бросая на пол пухлую спортивную сумку с парадной формой и дембельским альбомом и входя в комнату. С виду – все как прежде. Никаких изменений. Те же плакаты на стенах. Та же гитара в углу, и та же декоративная пальма в кадушке, ставшая несколько больше и ветвистее. И та же идеальная чистота. Даже запах тот же самый.

– Это значит, что я выбросила половину всех твоих таблеток и ампул, – спокойно ответила Вера Ивановна, кивнув на комод с телевизором, где хранилось бесценное «качковское» сокровище.

– Зачем?! – Влад недоуменно уставился на мать, а потом выдвинул ящик, достал шкатулку и открыл, проверяя сильно поредевшее содержимое.

– Очень просто, сынок, – улыбнулась Вера Ивановна. – Если ты еще не забыл, я – врач. И не могу допустить, чтобы в доме находились препараты с истекшим сроком годности. А у твоего «метандростенолона» и «сустанона» он вышел еще зимой.

– Ма, ты золото, – покачал головой Невский и ласково поцеловал мать в щеку.

– Я просто умная женщина, сынок, – сдержанно вздохнула Вера Ивановна. – Достаточно умная, чтобы понять: если твое драгоценное чадо в тринадцать лет хочет курить, прячась по подъездам, или в пятнадцать выпить пару бутылок пива в компании друзей, или в семнадцать, занимаясь спортом, принимать допинг, то одними уговорами и тем более бабьими истериками и слезами ничего не добьешься.

Скорее наоборот. Был бы жив отец – другое дело. Он все-таки мужчина. А так… Все, что я могу, так это довести до сведения подрастающего оболтуса необходимую информацию и рассчитывать на то, что он, то есть ты, мой милый, сделаешь правильные выводы. В данном случае – о синтетических гормонах. Как и любое лекарство, это палка о двух концах. И одинаково легко может принести как пользу, так и вред. Еще древние греки говорили: «Кто предупрежден – тот вооружен».

– За что я тебе очень и очень благодарен, – улыбнулся Влад. – Вместо того чтобы парить мозги и кричать об импотенции, ты помогла не только мне, но и всем нашим пацанам. Теперь они знают о спортивной фармакологии больше иного эскулапа. Как и я, любимый.

– Ладно. Оставим эту тему. Все уже сказано. Каковы твои планы?

– В смысле? – пожал плечами Невский. – На сегодня? Для начала приму душ, выведу из гаража машину. Заберу из военкомата паспорт. Встречусь с Димкой. А вечером, наверное, пойду в зал. К ребятам и Жоре. А что?

– Знаешь, Владик, я до сих пор всерьез не говорила с тобой об этом, но… – Вера Ивановна присела на краешек кровати, сцепила пальцы в замок на коленях и посмотрела сыну в глаза. – Ты уверен, что хочешь связать свою дальнейшую жизнь с Юлей? И навсегда уехать в Ленинград? Ты хорошо подумал? Вы ведь знакомы меньше недели. За такой срок нельзя узнать человека со всех сторон. К тому же она – опытная женщина, много видевшая и испытавшая в этой жизни, а ты, прости за прямоту, пока еще сущий мальчишка. Не обижайся, сынок. Я хочу, чтобы ты меня правильно понял. Я не пытаюсь отговорить тебя, заставляя остаться в Риге и решая проблемы своего грядущего одиночества. Ты взрослый парень, почти мужчина, и вправе сам за себя решать. Рано или поздно дети должны покидать родительское гнездо и вить свое. Я не пропаду, за меня можешь не волноваться. Просто я хочу, чтобы ты относился к таким вещам, как женщины и место жительства, очень серьезно. Особенно сейчас, когда Латвия объявила суверенитет. Может так случиться, что, разочаровавшись в Юле или передумав, ты через некоторое время захочешь вернуться назад. Но латыши тебя уже не пустят. А если пустят, то не пропишут. Только в гости. А потом скажут: «Убирайся, откуда приехал. Чемодан – вокзал – Россия». Все к этому идет.

– Да, мам, – кивнул Невский. – Я хорошо подумал. Я люблю Юлю. А она любит меня. У нас все будет замечательно.

– Я все понимаю. Квартира бабушки осталась пустой. Терять ее не хочется. Да и Витя Хиляйнен обещал помочь прописать тебя задним числом. И все же. Если ты так в себе уверен, может, стоит попробовать другой вариант? У вас с Димой есть свое дело, приносящее хорошие деньги. И ты бы мог…