президиуме студсовета это не лучшим образом скажется. На перевыборах кто-то из них при вашей посильной помощи точно отсеется. Ну и вы с Альбертом Павловичем своих людей в дисциплинарный комитет проведёте. Брак и Жёлудь там теперь будут, так?
— Так, — подтвердил Георгий Иванович. — Заслужили.
— Да я не спорю.
— И хорошо, что не споришь. — Куратор наставил на меня указательный палец. — Сессию не завали! В конце месяца твою группу планируют задействовать по линии особого дивизиона, так что времени на пересдачу может и не оказаться. В идеале все долги уже на следующей неделе закрыть.
Прозвучало это заявление столь обыденно, что я отнюдь не сразу осознал его смысл. Потом только уже встрепенулся.
— Задействовать — это как?
Георгий Иванович пожал плечами.
— Надо понимать, устроят аттестацию в боевых условиях. Подробностей не знаю, не мой профиль. Но аккуратней там.
— Ага, — кивнул я. — Буду.
И невольно передёрнул плечами. Невесть с чего стало не по себе.
Часть первая
Глава 4/1
В штаб корпуса вызвали в среду, двадцать второго числа. Ранним утром на квартиру заявился вестовой и вручил повестку, согласно которой мне надлежало явиться на приём к начальнику особого дивизиона — подполковнику Дерябе.
Волей-неволей закралось подозрение, что благодаря кураторам в очередной раз угодил в жернова ведомственных интриг, отчасти успокоило лишь примечание «форма одежды парадная». Если б вызывали на ковёр, не до таких мелочей было. Наверное.
Волосы с момента последней подстрижки у меня отрасти ещё не успели, так что я наскоро избавился от щетины, облачился в форму и встал перед зеркалом, оглядел свои награды: знаки «За отличную службу» и «Защитник республики», медали «За храбрость», «За боевые заслуги» и «За отличие в охране общественного порядка».
Последней меня удостоили за изобличение Резника, что с подачи Эльвиры Генриховны и Эдуарда Лаврентьевича по всем отчётам проходило как ликвидация агентурной сети Гросса. Думал, Георгий Иванович запрёт её в сейф, но тот лишь похлопал меня по плечу.
— Шила в мешке не утаишь. Носи!
Но куда носить-то? Не в институт же! Сегодня первый раз при полном параде в свет выберусь.
На улице шёл дождь вперемешку с мокрым снегом, и после недолгих колебаний я уставной шинели предпочёл плащ. Пока добирался до штаб-квартиры ни разу об этом выборе не пожалел, а там, дабы не смущать неподобающим видом высокое начальство, сразу снял своё кожаное чудовище и оставил его в дежурке.
В приёмной подполковника я неожиданно для себя столкнулся со старшим лейтенантом Пономарём, который первое время руководил подготовкой нашей группы, и кое-что стало проясняться.
— Здравия желаю, товарищ старший лейтенант! — поприветствовал я наставника.
Тот протянул руку.
— Здравствуй, Пётр! Давно не виделись.
Я приметил бледность кожи, осунувшееся лицо и запавшие глаза, а ещё — две новых нашивки за ранение, сложил одно с другим и предположил:
— Вы никак из госпиталя?
— Фактически — из двух, — усмехнулся старший лейтенант. — В Окресте контузило, так меня для поправки здоровья на юг отправили, морским воздухом подышать.
— Жарко там было?
— Да уж не холодно.
Распахнулась дверь, из коридора в приёмную вошёл Герасим Сутолока. Снял шапку, стряхнул с неё снежинки, поздоровался с нами. Он ещё только убирал на вешалку пальто, когда на столе коротко тренькнул телефонный аппарат.
— Проходите, вас ожидают! — объявил адъютант, вернув трубку на рычажки.
Я поборол совершенно иррациональную неуверенность, поднялся со своего места и двинулся вслед за старшими товарищами. Подполковник Деряба оказался высоким статным господином лет сорока — подтянутым и светловолосым, и был он мне совершенно точно знаком. На приёме у Врана поименовал меня прапорщиком именно начальник особого дивизиона.
При нашем появлении подполковник поднялся из-за стола и поздоровался за руку с Пономарём и Сутолокой, а меня покровительственно похлопал по плечу.
— Поздравляю с производством в офицеры, товарищ прапорщик! — сказал он после этого и усмехнулся. — Надеюсь, на сей раз обойдётся без разжалований.
— Служу республике, товарищ подполковник! — отозвался я.
Деряба ответил пристальным взглядом и спросил:
— Группа готова к выполнению боевого задания? — Он тут же выставил перед собой руку. — Отчёты я читал, интересует твоё личное мнение. Готова группа к операции в тылу врага? Да или нет?
Что я мог на это ответить? Разумеется, коротко выдохнул:
— Готова!
Подполковник кивнул и обратился к Сутолоке.
— А ты что скажешь, Герасим?
— Обучение идёт с незначительным опережением графика, последние три месяца все тестовые задания сдавались на высший балл.
— И всё же: да или нет?
Герасим колебаться не стал.
— Да.
Начальник особого дивизиона вновь кивнул и объявил:
— Прапорщик Линь, с завтрашнего дня поступаешь в распоряжение старшего лейтенанта Пономаря. Сбор в семь утра на аэродроме при учебном центре. Документы в приёмной. Свободен!
Документов оказалось много. Не мало — так уж точно. Приказ о присвоении звания, о призыве на действующую военную службу и постановке на довольствие, распоряжение о назначении командиром разведывательно-диверсионной группы в составе отдельной роты старшего лейтенанта Пономаря, разнарядка на форму и снаряжение, новое удостоверение. Не забыли даже подготовить справку для института, дабы меня не отчислили за прогулы, благо все зачёты и экзамены я уже сдал.
Службу реабилитации должны были уведомить в общем порядке, но одной только учёбой и работой на Звонаря мои обязательства отнюдь не ограничивались, поэтому, спустившись на первый этаж, я и позвонил из закреплённого на стене телефонного аппарата майору Городцу. Тот выслушал мой доклад и коротко приказал:
— Поднимайся!
Несмотря на немалый чин, Георгий Иванович секретарём не обзавёлся, да и комнатушка его размерами недалеко ушла от каморки уборщицы, ещё и располагалась в глухом закутке, а к двери были прикручены лишь медные цифры, таблички не имелось вовсе. У того же Эдуарда Лаврентьевича кабинет был не в пример просторней.
Вопреки моим ожиданиям, подробностями встречи с начальником особого дивизиона Городец интересоваться не стал, вместо этого выложил на стол отчёты по работе с заокеанскими соискателями и принялся вычерчивать на листе писчей бумаги какую-то сложную схему. Время от времени он уточнял отдельные детали, хмыкал и делал пометки, а потом кинул карандаш и нахмурился, встопорщив усы.
— Не вижу смысла форсировать работу с твоим контактом. Сдаётся мне, от нас только этого и ждут.
Я отнюдь не был так уж уверен в том, что Джон — подсадная утка, но оспаривать утверждение
