ко благому деянию настави и на путь спасения направи»… Перехватил тяжёлый меч двумя руками, сжал покрепче рукоять, дабы унять дрожь. К нестерпимому шуму в ушах добавилось все более явное содрогание земли… Ивашка счёл, что это почва уходит у него из под ног, а мгновение спустя, как сквозь плотную вату, в уши пробился топот копыт, и враг, направивший на Ивашку острие своего копья, вдруг скривился, дернул поводья и изменил направление движения.
Ивашку обдало ветром, в лицо пахнуло теплым, терпким запахом конского пота и сыромятной сбруи. Его внимание было приковано к двум всадникам в одинаковых доспехах, летящим друг на друга с копьями наперевес. Сжимая своё оружие, Ивашке на помощь скакал тот самый чернец, оставленный десятником в помощь раненым. Обидчик писаря вполне обоснованно посчитал верхового конника более опасным противником. В несколько шагов разогнавшись до галопа, он бросился на Александра, стремясь покончить с ним единственным метким движением. Ни один из всадников не пытался как-то схитрить и увернуться от столкновения. Оба половчее перехватили копья, чтобы нанести страшный удар. Ивашка зажмурился, а когда открыл глаза, всё было кончено — оба воина, хрипя и задыхаясь, лежали на земле недалеко друг от друга, а ошалевшие кони топтались по кругу, избавившись от седоков.
Ивашка бросился на помощь к своему спасителю, стряхнул с себя кольчугу, сорвал рубаху и прикрыл кровоточащую рану. Александр с горечью посмотрел на своего пока еще живого противника.
— Что же ты наделал, брат Фотий! — процедил он сквозь еле шевелящиеся губы, — сукин ты сын…
— Нет никакого Фотия, — безучастно глядя в небо и тщетно зажимая рану, из которой обильно сочилась кровь, прошептал ивашкин обидчик, — и не было никогда.
— Кем же тебя кличут?
— Татарва речёт Челубеем, хан — Темир-мурзой, но никто из них не знает моего настоящего имени… Да оно и ни к чему, не важно… — раненый закашлялся.
— А что важно?
— Свобода! Право делать то, что хочу, а не то, что велит тебе игумен или князь.
— Умирать без имени и Отечества… — ответил Александр, — какая ж то свобода?
— Мне не страшно умирать, ибо я заплатил за отпущение грехов настоящих и будущих, а ты уйдёшь грешником… И по другому в этой Богом забытой державе не будет, если её не спасти…
— Мнишь Мамая спасителем?
— Он уже взял деньги у Генуи и никуда не денется… Мне же довольно того, что он — враг схизматиков…
— Я православный русич и счастлив этим…
— Этого надо стыдиться, и я верю, что многие, хоть и не сразу, но поймут…
— У меня другая вера…
— Ты — глупец, держащийся за церковь, которая не в состоянии даровать прощение грехов своему чаду…
— Моя вера дала мне больше, чем прощение. Она даровала мне совесть! — выкрикнул монах, захлебываясь кровью.
Ивашка сжимал слабеющую руку витязя, глядя расширенными глазами на заострившиеся черты лица, с трудом осознавая, что это и есть тот самый Александр Пересвет, а рядом с ним лежит его поверженный противник Челубей. Весь ход великой битвы, происходящей перед ним на Куликовом поле, приобрел логичность, куда естественно и органично вписался поединок двух воинов, не встречавшийся более нигде и никогда за всю историю столкновений между русичами и монголами. Картина стала понятной, но не завершенной, ибо на поле появились и двигались быстрым шагом ряды генуэзской латной пехоты, идущей добивать изможденных и раненых русских воинов.
Ивашка бережно сложил руки Пересвета на груди, встал, подобрал лежащий на земле щит, окровавленное копьё и сделал решительный шаг навстречу генуэзской фаланге…
* * *
Волею Божией и милостью великого князя Дмитрия Ивановича, воевода засадного полка Дмитрий Боброк с трудом разжал сведенные судорогой челюсти, оценив ордынскую лаву, захлестнувшую весь левый фланг русской рати, так удачно подставившей спину врагу.
— Это последний резерв Мамая, — процедил он, — его личный тумен… Пора…
Серпуховский князь поднял голову, оглянувшись на стоящие за спиной отборные сотни. Ветер пахнул в спину, словно подталкивая вперед из рощи на Куликово поле.
— Ветер поменялся, — заметив его удивление, произнес Боброк.
— Прости, Дмитрий Михайлович, — обратился князь к воеводе, — не поверил я тебе, подумал плохое…
— Бог простит, — коротко ответил Боброк и поднял руку, привстав на стременах, — стяги — вперед!
Отборные кованые дружины Засадного полка обрушились на главные силы степняков, увлеченных преследованием остатков полка левой руки. Намереваясь напасть на русских с тыла, ордынцы сами получили удар в спину. Мамайские темники растерялись. Единый строй распался. Дерзкий удар Засадного полка стал переломным и решил исход битвы. В наступление перешли полк правой руки и остатки Большого полка русской рати. Торжествующий неприятель был смят и опрокинут, отброшен к ставке хана. Мамай не стал дожидаться полного разгрома и с малой дружиной бежал с поля битвы. Остатки его войск устремились на юг, ища спасения в паническом бегстве.
* * *
Меж тел погибших с одной стороны и густыми кустами — с другой, Ивашка встал так, чтобы подойти к пребывающему в небытии князю можно было, лишь минуя его. Он двумя руками поднял и с силой воткнул в землю каплевидный щит Пересвета, подпёр его всем своим весом, положил сверху копьё, оглянулся на князя, проверяя, верно ли выбрал позицию. Всё правильно. Всё толково, чтобы достойно встретить врага. Вот до него осталась сотня шагов, а то и меньше… полсотни… дюжина… Ивашка сжал копьё, желая ударить сильнее, сделал выпад, почувствовал, что не промазал, увидел, как в него целятся сразу несколько врагов. Но закованные в броню италийские пешцы вдруг остановились, почему-то застыли, как изваяния, и попятились… Неужто испугались его одного, изможденного, окровавленного, бездоспешного, голого по пояс? Глядя на врагов, писарь не видел накатывающую сзади стену русских всадников, впереди которой на белоснежном коне летел, едва касаясь земли, его друг Георгий…
* * *
Русские дружины преследовали неприятеля тридцать вёрст — до реки Красивая Меча, где накануне на берегу располагался дозор Фомы Кацибея. В руки победителей попал весь обоз. Пытавшиеся спастись степняки были прижаты к воде и безжалостно разгромлены. Войско Мамая, наводящее ужас на все русские земли, к вечеру перестало существовать.
Ивашка очнулся. Он лежал на земле, а его голова покоилась на коленях Юрко, неотрывно смотрящего на писаря своими бездонными глазами.
— Ну что, Иван Изначальный, оклемался?
— Князь жив?
— Твоими молитвами.
— А Мамай?
— Его судьбу ты сам знаешь…
— А что со мной? Я ранен?
— Всё хорошо. И впредь так будет. Ты просто устал. Отдохни. Я поберегу тебя… Я теперь всегда буду рядом…
* * *
Авторское примечание: Слова в диалоге:
— Ты — глупец, держащийся за церковь, которая не в состоянии даровать прощение
