Истребительницы всего живого в лесу на этот раз поплатились сами — первая крупная рысь сдохла тут же, в нескольких десятках шагов, за кустами. По следам второй охотовед долго шёл на лыжах. Она лежала мёртвой на берегу речки. Третья рысь отделалась рвотой, и следы её ушли обратно в болото.
Пока охотовед собирал рысей, низкие свинцовые тучи незаметно затянули всё небо. Сразу повалил густой снег. Пришлось вернуться домой.
На другой день с деревянной лопатой на плече он пошёл откапывать пилюли, чтобы положить их снова на поверхность снега.
Стоял яркий солнечный день. Свежий снег сверкал разноцветными искорками. День был морозный, но без ветра. Идти на лыжах было легко. В хвое елей попискивали маленькие лесные синицы, громко стучал дятел, кричали кедровки.
Найти небольшие пилюли в рыхлом снегу оказалось не так-то просто. Охотовед провёл за этим занятием весь короткий зимний день, перелопачивая снег около заломленных веток. Наконец он собрал их, но одной никак не мог найти. Она лежала' на большой поляне, а вешку около неё повалил ветер, и её занесло снегом. Охотовед прошёл поляну несколько раз из конца в конец и хотел уже повернуть домой, но громкое «круу» заставило его оглянуться. Большой чёрный ворон летел над поляной. Вдруг он резко затормозил, распустив веером хвост, и, часто замахав крыльями, спикировал. Не садясь, погрузил голову в снег по самые плечи и взлетел с пилюлей в клюве.
Охотовед буквально остолбенел от неожиданности: каким образом он обнаружил пилюлю?!
Так в книжке охотоведа появилась ещё запись лесной загадки.
Эти случаи заставили его присмотреться: нет ли ещё в природе подобных примеров? Оказалось, есть!
Едва начнут меркнуть краски на зимнем небе, как высоко над Алма-Атой появляются вороны и сороки. Они летят, поднимаясь всё выше в горы, туда, где синеют в морозной дымке еловые густые леса. Там на всю длинную ночь на еловых ветках с тяжёлыми шапками снега сольются белые комочки сорок, а вороны прижмутся к стволам.
С рассветом крылатая голодная свора ворон и сорок несётся в город и разлетается по дорогам, отвалам и помойкам.
Однажды в конце зимы на утреннем рассвете город утонул в густом молочном тумане. Машины и трамваи с включёнными фарами тихим ходом пробирались по улицам, на другой стороне которых не было видно даже очертания домов. В это время охотовед со своим другом, сотрудником зоопарка Андреем Васильевичем Синявским, стояли около клеток с хищниками. Перед ними на льду пруда едва виднелась в тумане фигура работницы на льду. Она сыпала корм в кормушки лебедям, которые стояли по краю большой проруби.
Хлопнула калитка в заборчике пруда, захрустели быстрые шаги по снегу, и работница растворилась в тумане. Только долго ещё поскрипывали её вёдра на аллее. И вдруг прямо на кормушку опустилась ворона. Одна за другой эти нахлебницы зоопарка с шумом пикировали с большой высоты, пробивая туман не только над зоопарком или даже прудом, а точно над кормушками!
Это было настолько поразительно и необъяснимо, что Синявский и охотовед переглянулись и с удивлением продолжали смотреть, как всё больше ворон и сорок «выпадало» из тумана над кормушками лебедей — вслепую, но. с удивительной точностью.
Когда они шли в лабораторию, чтобы записать в дневнике это наблюдение, Синявский рассказал, что рано весной он увидал в саду под окном удода. Кивая хохлатой головкой, птичка бегала по оттаявшей земле так озабоченно, словно что-то потеряла. Конечно, удод искал насекомых. Но дело это было явно не лёгкое: земля только ещё начинала оттаивать и проталин было мало. Почему-то удоды прилетают необычайно рано. Оставив грязные следы на снегу, удод перебежал с одной проталины на другую и опять засновал в разные стороны. Но вот птичка остановилась и энергично начала копать землю своим длинным «Куликовым» клювом. Удод вертелся, забегал с разных сторон над ямкой, которая углублялась очень медленно, и наконец затолкал клюв в землю по самые глаза. С трудом он извлёк на поверхность белую личинку жука и с жадностью съел её.
Как удод «узнал», что именно здесь, под землёй, лежит личинка жука, — ведь она не делает выходов на поверхность, а обоняние у птиц в зачаточном состоянии?
Прошло уже много лет, а охотовед так и не мог ответить на этот вопрос.
ГУСИ В ЛАПТЯХ
Мой спутник, лесник Казакпай, непрерывно мурлыкал нескончаемую песенку. Вдруг он на полуслове оборвал пение и стал к чему-то приглядываться, повернувшись в седле и заслоняя рукой глаза от солнца. Я тоже посмотрел туда и невольно придержал коня. От реки Или к горам ехал старик на сером ишаке и гнал каких-то крупных пёстрых птиц. Больше всего они походили на гусей; но что им было делать в пустыне, вдалеке от воды? Казакпай удивлённо проворчал:
— Ой, бой, что такое? Пошто чабан гусей в чуле' пасёт? [чуль — пустыня]
И в самом деле, большое стадо гусей медленно шло «пешком» по щебнистой пустыне от реки к горам, до которых было более десяти километров.
Мы подъехали ближе. Гуси, тяжело переваливаясь, шагали по щебню. Ноги их были обуты во что-то серое, толстое, как в валенки. Седой худенький старичок, сидя на ишаке, подгонял гусей прутом. Его длинные ноги в сандалиях на босу ногу были подогнуты, чтобы не волочились по земле. Несмотря на бронзовый загар морщинистого лица, нетрудно было понять, что это не казах, а русский.
— Пошто в чуле гусей пасёшь? — спросил Казакпай, поздоровавшись.
— Я не пасу, а гоню! — охотно ответил старичок, по-нижегородски говоря с ударением на «о».
— Зачем? — спросил я.
— Кузнечиков и кобылок там мильоны — до холодов на них гусей пасём. — И он показал на горы. —
А на реке осенями-то чем их кормить? Они ведь есть требуют. Вот, милые мои, и гоняем в горы каждую осень, — пояснил старик.
— А во што ты их обул? — спросил Казакпай.
— Это мы от дедов и отцов обучены, мил человек: сызмалетства приобыкли гонять гусей осенями самотопом на Нижегородскую ярмарку верстов за двести. Через корыто с дёгтем спервоначалу перегоняем и опосля сразу на песок. Он гусям лапы облепит, они и шагают, как в лаптях, а разве по щебню босиком прогонишь? Ну, а керосином опосля разуваем. Но, но, циля! — закричал старик, подгибая ноги и садясь на ишака.
При разговоре с нами он стоял над ишаком, держа его между ног. Гуси разлеглись было на щебне, но при окрике своего чабана дружно вскочили и зашагали по пустыне.
— Никогда не видел гусиного чабана, — сказал Казакпай, поворачивая коня.
Немного погодя он опять запел, раскачиваясь в такт шагам, и пел он, наверное, про гусей в «лаптях».
