— Погоди… Стой… Ну куда тебя… Ты кто?
— Я… я, — задыхаясь, говорил он тем двоим, остановившим его, — я… сейчас отдышусь… Я являюсь частью, может, неформальной частичкой бесконечности или, для понятности, космоса…
— А куда тебя несет?
— Ну просто, когда я осознал во всей безмерности…
Подошел третий.
— Чего тут?
— Да вот.
— А-а.
Тот, первый, который задавал вопросы, опять спросил:
— Ты еврей?
— Нет.
— Ну-ка покажи руки… Глядите… Ни одного мозоля.
— Пусть штаны снимет, — сказал подошедший третий.
— Да чего там… И так видно.
— Нет, я не еврей. Но прекрасны кедры ливанские.
Тот первый ударил его в лицо. И он упал. Они начали бить его ногами.
— Смотри, бьют человека, — сказала проходившая мимо девушка своему спутнику.
— Идем отсюда, — дернул ее юноша.
— Бьют человека, — повторила девушка.
— Идем… идем…
— Прекрасны кедры ливанские, — повторил он.
Бесконечность стремительно на него надвигалась, но он не уменьшался, а расширялся.
— Прекрасны кедры ливанские, — повторил он отрешенно, не видя, что в городе уже идет избиение, что горят дома, что мать его убита в кровати, а отец лежит лицом на полу, рядом с картиной. А он сам превратился в бесконечность. От земного времени он сохранил только свою единственную последнюю фразу:
«Прекрасны кедры ливанские».
Последний бой
Размундированный голос отставного полковника тихо опустился на каменный пол ванной:
— Ну, чего, старик?
Он посмотрел на себя в зеркало. Танк с развороченной правой гусеницей и опущенным стволом пушки глянул на него.
— Ну, чего, старик? — переспросил полковник. — Сегодня будем закусывать? Эта колбаса мне вот тут, — и полковник провел по горлу. Картошка у нас есть, можно бы солененьких купить, свеколки. Борщок бы соорудить. Возиться неохота.
Зеленые глаза танка грустно поглядели на полковника.
— Никаких проблем, сэр, — полковник широко зевнул. — Телевизор только починю. Сам, между прочим.
Полковник обрывком взгляда скользнул по циферблату часов, и безгубо в сознании: «23 часа 27 минут». Старые часы ни разу его не подвели. На них он всегда мог, как на друга, — вместе и в воде, и в огне, часы с вделанным компасом.
Его рука действовала автоматом, пальцы нащупали пазуху чашечки для бритья, выдавили туда крем. Он открыл кран ванной и отключился.
— Кронпринц предпочитал бриться вечером, — бормотал он. — Кронпринц предпочитал, — сделал долгую паузу, — прожить остаток дней особнячком в особнячке.
Лицо полковника скрыла пена.
— Но двуликим Янусом мы с кронпринцем — никогда. Чтобы этим Янусом это уж точно, сэр.
Лезвие безопасной бритвы легко и неоскорбительно убирало мыльную пену. Новорожденно выпрастывались острые черные усы без единой сединки. Вот только височки, вот только височки, но поскольку голова вполне жуковатая и глаза еще с огоньком, правда, подглазья припухли, но в целом, — полковник выпятил губы, и его нос почувствовал легкое прикосновение усов, — для баб тут сюрприз «X» в степени «n».
— Ну что, Артем, — обратился он к танку, — берем сегодня тайм-аут в смысле баб? Или как?
Полковник жил на шестом этаже, в двухкомнатной квартире, пристройке к пятиэтажному дому начала века, с поднебесными потолками, и в ванной, и в сортире — высокие окна, выходившие в слоеный пирог узких переулков. Напротив, за каменным забором, размеренно, до полуночи, гудела обувная фабрика, и вонь от переработки кож поднималась к окнам полковника.
В большой комнате всю стену закрывал дубовый буфет, похожий на орган. Увезти его прежний жилец не смог, так что он достался полковнику вместе с квартирой. Другим подарком в маленькой комнате нагло раздвинулась темнобордовая кровать — раковина с балдахином. Ее вывез из Австрии в конце войны прежний жилец, тоже военный, с которым полковник некоторое время общался. Но тот умер еще до того, как полковник оказался в Афгане. Кровать не сиротела, балдахин сотрясался от разных особ женского пола. У каждой было свое имя, но склерозированная память полковника уже не способна была их удержать.
Комнаты совсем бы опухли от одиночества и пьянства, если бы не престарелая, полуслепая, зачуханная собачонка на маленьких ножках, в черных лохматушках, приблудившаяся на улице и прозванная полковником Жанеткой.
А дочка? Что дочка? Любимое дитя. Уехала с мужем в Новосибирск. Ее редкие письма он аккуратно складывал в железную коробку из-под конфет.
Вспомнил умершую мать. В деревне, в Озерках. Вспомнил, как она голосисто тянула:
Озерчане, озерчане-е-е-е,Хорошие робята, молодежь,Перевезите, перевезите на ту сторону реки.На ту сторону, на ту сторону…
Да, Кембриджа ему не пришлось кончать, а своего он достиг… И мать бы подивилась. Главное — все сам.
Ночь мятежничала ветром, сотрясала окно дождем. Снова грохотали БТРы. Обожженные солнцем лица солдат. Осевший голос полковника. Жара все заштукатурила. Он не узнавал своего голоса. Танк качается на ухабах. Жрать вроде как разучился. Только пить, пить. Завис вертолет. Труп духа на дороге. Танки идут, и труп расползается, тоньшает…
«Какой я все-таки стервец, — подумал полковник, — пацаном зябликов ловил и продавал. А теперь сам в клетке».
Дурманный запах ночницы. Одно лето ездил к бабке, матери отца — за Днепр. И в темном лесу нашел. «Счастье тоби, — мягко говорила бабка, — бачь, як ее словом опушило: „Люби менэ, не забувай“». И он запомнил слова бабки, даже очень.
Взрыв мины оглушил. Его свалило. Думал, с концами, а ранение осколочное, только в правую лопатку да в плечо. И сейчас болит, в дождь.
Полковник открыл глаза и привычно на часы: 23 часа 49 минут.
— Артем, — шепотом позвал полковник.
Полковник ощутил, как хрустнула мысль, и легкий озноб сотряс там, в зеркале, всю могучую махину танка. Крупно скрипнула боль в развороченной правой гусенице и сразу отозвалась в полковнике.
— Артем, — прошептал опять полковник.
Танк чуть-чуть шелохнулся, и огромный стальной член стал медленно подниматься вверх.
Губы, гортань — все мгновенно пересохло. Так уже было в Афгане.
— 23 часа 52… 53… 54… 55…
— Угломер тридцать ноль, наводить в цель, — и полковник крикнул: Огонь!
Огромное облако спермы рвануло к небу.
— Выстрел, — в блаженном изнеможении выдохнул полковник. — За погибших товарищей, за этих сосунков, мать вашу так… Огонь!
— Выстрел, — он захлебывался в дрожащей радости. — Ах ты, кровь-кислица, пользуйтесь, размножайтесь…
— Огонь!
Выстрел.
— Огонь!
Ствол начал опадать.
— Артем! — взревел полковник. — Ты что, мать твою ити…
Танк был жалок. Со всей силы полковник ударил кулаком по зеркалу. Куски стекла посыпались на плиточный пол ванной.
— Все, выпал в осадок.
Полковник поднял довольно большой кусок зеркала, пригладил усы.
«Может, по венам?» — он полоснул куском стекла по кисти руки. Выступила кровь. И усмехнулся: «Идти с этим ранением в санбат».
В голове проявился номер телефона. Кто же это? Вышел из ванной. Набрал номер. Услышал женский голос.
— Даша, Вера, нет, Леля.
Женский голос сменился мужским:
— Иди ты знаешь куда…
Полковник положил трубку и тяжело осел на стул. Увидел, что еще держит в руке кусок зеркала. Бросил его, и почему-то тот не разбился.
0 часов 13 минут. Тихо. Фабрика уже не работает.
Заскулила собака.
— А, Жанетка, — полковник наклонился и погладил собаку, — сейчас, сейчас, пойдем погуляем.
Взял поводок, надел плащ, не забыл и зонтик.
На улице муравил мелкий дождик.
Полковник нажал кнопку, выстрелил зонтом. Поводок не стал пристегивать.
Они шли знакомыми переулками к широкому проспекту. Перейдешь его — а там садик, который особо любила Жанетка.
Они еще стояли с Жанеткой на тротуаре, как из соседней улицы на проспект темной водой выплеснулась толпа. И в толпе был свой порядок. По бокам шли молодые ребята, вооруженные автоматами.
Что это?
Грохот солдатских ботинок полоснул его узнаваемой радостью.
На проспекте, не то что в переулках, было довольно светло. Он увидел свастику на рукавах.
Еще не думая, полковник сорвался с тротуара, и командирский голос вернулся к нему:
— Отставить! Стоять!
Полковник отбросил зонт и вклинился в толпу.
— Разойтись! Среди вас есть афганцы?
Ближайшего парня одной рукой схватил за грудь, а другой рукой стал сдергивать повязку с рукава. Мешал поводок. Но полковник не хотел его бросать.
— Ты чего, старик, в уме?
— Мразь, фашист, гад… Я бы тебя в Афгане мордой в серый песок…
