Блондин посмотрел на глубокие следы гусениц «Тигра», на гренадеров, которые перед ним, рядом и позади шли по этим следам, видел, как следующие роты «Тигров» шли вперед, штурмовые орудия, бронетранспортеры и противотанковые пушки, видел связных-мотоциклистов, ездивших в тыл и на передовую, и улыбнулся — вот он, прорыв! Дверь распахнута, и сейчас через нее помчится все, что имеет колеса и ноги, для того, чтобы идти.
Впереди полыхали пожары.
Начали колотить противотанковые пушки, ударили пулеметы — и вновь в небе загудели бомбардировщики.
Эрнст снял шлем и повесил его на саперную лопатку. Лицо его было грязным, лоб — белым и чистым, волосы — мокрые и слипшиеся от пота, маскировочная куртка на груди расстегнута, рукава высоко засучены. В одной руке он держал русский пистолет-пулемет, в другой — флягу.
— У тебя есть еще что-нибудь попить?
Блондин кивнул и вдруг почувствовал жажду:
— Идиот!
Эрнст забыл проглотить воду и, не понимая, посмотрел на него, оставаясь с надутыми щеками.
— Да, именно тебя, Эрнст, я имею в виду. До сих пор пить не хотел, и тут ты мне об этом напомнил! Мог бы молча еще подождать?
— Но если я хочу пить… — Эрнст вытер горлышко фляги своей грязной лапой, тщательно завернул крышку и снова повесил флягу на свою сухарную сумку.
Впереди Ханс крикнул, чтобы подтянулись.
— Теперь поспешим!
Они бежали в ногу, и Блондин заметил, как Эрнст ставит свои запыленные сапоги — параллельно. Про себя он рассмеялся: это была мудрая манера ходьбы — никогда не ставить ноги мысками наружу! Хотя это выглядело элегантно и было хорошо для Курфюрстендамм, но требовало дополнительных усилий, потому что тело при этом легко теряло равновесие. «Параллельно, — объяснял он каждому, кто не хотел его слушать, — ты должен ставить свои ступни параллельно, и у тебя не будет ни мозолей, ни потертостей! Как у индейцев!» Как будто они были лучшими ходоками, чем прусские солдаты.
— Вон там, Цыпленок, — Эрнст показал направо и вперед. — Посмотри, какой тут салат намешали.
Блондин заметил дымящие остовы танков Т-34. Он насчитал их больше дюжины.
— Кто их столько наколотил?
— А за ними еще стоят грузовики и противотанковые пушки.
— Их что, наши танки?..
— Нет, Цыпленок, это, должно быть, «штуки». Когда наши прорвались, русские начали подводить резервы, а те хотели ударить нашим во фланг.
— Хотели!
— Да, когда я снова буду в Берлине и встречу солдат Германа в шарфиках, обязательно их поприветствую.
Блондин рассмеялся. Пошел шире и догнал бежавшего перед ним Петера. Тот сдвинул каску далеко на затылок, на шее у него висела пулеметная лента, пулемет — наискось на плече, лицо его было напряжено и перекошено.
— Закурим по одной, Петер?
Ответа не последовало. Блондин снова достал пачку сигарет и постучал по ее ребру указательным пальцем.
— Ты видел танки?
Он искоса посмотрел на соседа.
— Эрнст думает, что это были уже резервы. Они должны были ударить «Тиграм» во фланг.
Впереди опять загремели танковые пушки.
— Хорошее дело там, впереди, заварилось. Но теперь — успеется.
— Все равно — дерьмо, — проворчал Петер сквозь зубы.
— Ты что? Мы же прорвались! Сейчас иван побежит!
— А мне пофигу. — Лицо Петера было словно серая маска. Желваки перекатывались, пальцы побелели, настолько крепко он сжал пулемет. «Бедняга, — подумал Блондин, — так ему смерть Вальтера ударила по нервам».
— Это ты из-за Вальтера?
Ответа не последовало.
— Ты думаешь, тебе одному так? Я тоже видел, как Вальтер упал. И выл от бешенства. Но чем это поможет?
— Ничем! — это прозвучало, словно скрип зубов. — Пуля в голову, и все прошло! А за что? Можешь ты мне сказать, за что?
Блондин тупо потряс головой. Через некоторое время он сказал:
— За что — всегда один и тот же вопрос, Петер. А ответ, если он вообще существует, ты так же не знаешь, как и я. За что? Всё слова. Мы топали, ехали, жрали, стреляли, и пока мы этим занимаемся, будем спрашивать. И будем спрашивать до тех пор, пока не надо уже будет топать, ехать и стрелять. — Он сплюнул и снова взялся за пачку сигарет.
— Я часто болтал с Вальтером в караулке Имперской канцелярии, и мы часами с ним дискутировали, в то время как другие спали или писали письма. Вальтер учился в Национально-политической академии. Он был полон идеалов. Ты это лучше всех должен знать, ты же тоже был в таком же хозяйстве. Вопросы «За что?» и «Почему?» были тогда для Вальтера самыми дурацкими. Позднее, после Харькова, мы сидели в одной комнате, и тогда он мне сказал приблизительно следующее: «Ты действительно видишь еще какой-то смысл в происходящем? Действительно ли ты прочно убежден в том, что все это необходимо?» Когда я удивленно спросил, что это за глупые вопросы, он очень серьезно посмотрел на меня, и тут я понял, что это не обычное занудство, а что он действительно спрашивал. Ты понимаешь, что я подразумеваю? Тогда я сказал ему, что до сих пор, по моему мнению, любая война в истории человечества была глупостью, почему наша должна быть исключением? А так как никто не может от нее уберечь человечество, то лучшие были те, кто войну выигрывал.
— Так считает Эрнст.
— Да. Умные принимают решение, а масса его выполняет или должна выполнять. С удовольствием или без него. Инстинкт самосохранения не оставляет никакой альтернативы. Так это у нас, так это было и так будет, пока человечество существует по библейскому завету: «Око — за око, зуб — за зуб!» Каждая армия за что-то воюет. За Отечество! За свободу! За права человека! А что из этого получается, так это — убитые. Миллионы убитых. С Вальтером я больше никогда не говорил об этих вещах, и тем более с Эрнстом. Он, не знаю, как это ему удалось, так и не усвоил политических лозунгов и романтических идеалов ни в школе, ни у пимпфов, ни в «Гитлерюгенде», ни в «ЛАГе». Он — реалист.
— Странный, неангажированный характер. — Черты лица у Петера слегка просветлели. — У тебя сейчас сигареты не найдется? С одной стороны — он воплощение солдата, скорее даже ландскнехта, — я имею в виду Эрнста. Поесть, поспать, провернуть делишки. Для этого у него диалект и спокойствие. Просто показательные! И вместе с ним — другой Эрнст, говорящий на литературном немецком, когда, как ты говоришь, он философствует и при этом выбирает такие слова, которые подходят к Эрнсту-солдату, как горчица к пралине.
— Точно! И он видит это так: проблема войны — не Англия или Америка. Проблема — иван! На самом деле нет никакого сомнения в том, что хочет мировой коммунизм, так же, как и в том, чего хотим мы, национал-социализм! Книги надо читать! И Эрнст это делал, хотя это совсем непросто. Я прочел «Майн кампф» целиком, хотя учителя рекомендовали только отрывки из нее. Я также пытался познакомиться с трудами Маркса, и из Ленина мне кое-что известно. Как говорится, я пытался, однако я не все понял. Слишком теоретически, слишком высоко. Но практика, практика в этой благословенной стране коммунизма дает больше ясности, чем целый год школьного обучения.
— Это Эрнст сказал?
— Нет, я. Ну да, про Эрнста. Он считает так же. Я всегда удивляюсь, что он прочитал и понял еще больше. Но это его причуда!
— По нему не видно.
— Нет, не видно, — улыбнулся Блондин. — Это замечаешь только тогда, когда с ним заговоришь. Вы в Национально-политической академии никогда о таких вещах не говорили?
— Естественно, только этого не мог дать нам ни один преподаватель. К сожалению, практика выглядит иначе.
— Именно об этом я и думаю, Петер, — практика здесь. Боже мой, чего на самом деле достигли иваны? Они ведь такие же грязные, как и при царе. Я подразумеваю широкие массы, народ. Посмотри на нашего крестьянина и сравни. Или на рабочего, на учителя или на еще кого-нибудь. Серп и молот, ими в полном смысле слова создают они свои революционные идеалы человечности. Как дадут молотом по балде, и ты почувствуешь, а если нет, то катятся головы, и для этого прекрасным символом является серп. Удовольствие — в сторону, Петер, если то, что мы здесь ежедневно видим и переживаем, является всем достижением коммунизма, то упаси боже всех остальных людей и все другие народы от такого счастья.
— Каждый получает то, чего заслуживает.
— Точно. Но так же точно и то, что если они захотят осчастливить нас своим прогрессом и на этот раз, то в отличие от времени после Первой мировой войны, когда они пытались это сделать предвыборными выступлениями, партийными собраниями и местными революциями в Саксонии и Руре, если на этот раз они попрут с танковыми армиями и «сталинскими орга́нами», тогда спокойной ночи. А чтобы этого не случилось, я ношу с собой снайперку, таскаю пулеметные ленты и топаю, согнувшись крючком под этим грузом. Эрнст считает, что разница этой кампании заключается в том, что это уже не война, а ненависть и безусловное уничтожение. Речь о политических целях уже не ведется, здесь на первый план выступает идеология.
