Читаем без скачивания Московские эбани - Елена Сулима

Так и было — не заметил. Пришла, а он от книги лишь кивком оторвался. Думал, что я с работы. Даже на часы не посмотрел. Даже духов дорогих не учуял. Яшка в то время у меня в пионерском лагере был. А началось-то все как!..

Он, таксист-то мой, пришел с огромным букетом роз в наше ателье. Я как увидела его, так и пошла за ним, словно рот разинув. Потащил он меня в парк — на каруселях покатались, в кафе летнем посидели. Он песни, какие мне нравились, заказывал. А какие комплименты говорил!.. И что я самая красивая, и что у меня тело, как у настоящей царицы!.. И так меня приподнял всю настроением, что я даже сутулиться перестала. А как пошли дальше, он говорит, "что ж ты так ходишь-то, словно гусь, какой, и это при твоих царственных телесах!" — и пошел меня учить. Мы так смеялись!.. Я никогда так в жизни не смеялась. И не поверите, я такая скромница в тот же вечер с ним в лесу, он же на машине был, легла. Дурочка!.. Когда в дом приглашал застеснялась. И вот сижу я в его машине, по дороге назад, такая счастливая и думаю: "Ну почему, почему так красиво мне нельзя жить всегда?! Хочу! Хочу!" Вот и накликала себе. Прихожу — муж ничего не замечает. На следующий день пошла на работу, а он снова к концу рабочего дня приезжает. Третий то же самое. И я, стыд уже всякий потерявшая, рассказала ему про свою семейную жизнь, и говорю: вот последний день мы с тобою встречаемся, потому что сын завтра из пионерского лагеря приезжает. А он мне, представляете, и говорит: — А давай завтра с утра твоего сына вместе встретим, и ты с ним ко мне переезжай, собери вещички только самые необходимые и переезжай. На остальное мы с тобою сами заработаем.

— Ой, — пискнула Зинаида, представляя все самые страшные ловушки, которые могут расставить мужчины влюбленной женщине, — А что же дальше-то с вами было?!

— А то и было. Пришла я домой. Ночь со своим мужем проспала спина к спине, а утром, едва он ушел, собрала вещички и написала записку: так, мол, и так, не могу больше без любви жить, не ищи. А он меня и не искал даже. Вот так-то. И на кого я столько лет жизни потратила и зачем — до сих пор не пойму. А все это оттого, что внушили с детства — семья важнее всего. Да зачем эта семья, если любви нету? Да и он несчастный был, оттого, что с детства недолюбленный, необласканный. Бабка у него из староверок — строгая была. Но я так думаю, если человек сам себя не переиначит, после воспитаний всяких — никто ему не поможет. Сам должен вдруг оглянуться и с другими себя сравнить. Не с подонками всякими, а с красивыми людьми. Что их мало что ль?.. Он сейчас уже профессор, старый, скрюченный, злой. Студенты его боятся. И зачем я ему верила, что это счастье такое — женою профессора быть?.. Одно название. Никому он, как человек, оказался не нужен. Так и живет бобылем. Я к нему в город как-то заезжала, захотелось себя понять прошлое вспомнить, так я часу проговорить с ним не смогла, разругалась и уехала. А тогда… сбежала я вниз по ступеням без оглядки, мой второй Николай, Колька уж, меня встретил у подъезда, мы заехали за Яшкой и в ресторан как закатили!.. Все Яшке за сладостями и объяснили. А он и рад был. Отец-то — чуть что — порол его все время. Так и прожила я счастливо в любви и достатке целых двенадцать лет. Конечно, девки, вам это кажется недолго, по сравнению со всей жизнью, но другим и того не дано. Так что, девки, ищите свое счастье и не хороните зря. Тебе-то ещё рано, — кивнула Галина Арнольдовна на Зинаиду.

— Это почемуй-то?! — воскликнула Зинаида и бросила надменный взгляд на Викторию, но тут же покраснела, потупилась, и нервно теребя складки импровизированной скатерти, пробурчала себе под нос: — Я тоже женщина. У меня уже дочке шесть лет. Осенью в школу пойдет. Мне самой двадцать пять уже

— Бабы настоящими женщинами становятся годам к сорока, когда толк в жизни начинают понимать. — Махнула на неё небрежно Галина Арнольдовна. — Ты пока поработай на свое будущее, так чтоб не мельтешить опосля. А тебе Вика от женского счастья бежать грех, я скажу, грех…

Но Виктория никак не отреагировала на её слова, она подошла к окну и, разглядывая стоящий на спущенных шинах Мишкин серебристый Ситроен покрытый снежной шапкой, спросила не оборачиваясь:

— А что же было потом с вашим Колькой?

— А что таких случаях бывает — то и было. Парень он был отзывчивый веселый балагур, компанейский, дом у нас был — полная чаша, особенно как в Москву перебрались, дачу отстроили… Спился он. Жалко было расставаться. И я его любила, и Яшка мой в нем души не чаял, но ничего поделать не смогли, совсем другим человеком стал — лживым, злостным каким-то, подлым и глупым. Противно жить стало. А у него что — загул, за загулом, так загулял однажды и у другой бабы оказался. Она тоже алкоголичка была вот и сошлися. При разводе мне с Яшкой квартира осталась. Ему дача отошла. Вот он с молодой женой на даче-то и сгорел вместе с домом. Через пол года, как разошлись мы. Не жить ему видно было без меня. Он мне часто говорил: "Галчонок, ты мой, царица моя — не жить мне без тебя". Так и сталось. Дурак, он дурак!..

— Да… печальный конец у счастливой истории. — Вздохнула Виктория, продолжая смотреть в окно. За окном шел снегопад.

— Да что вы, девки! У всех счастливых историй печальный конец. Но если его бояться, то вообще ничего не будет. Главное, чтобы сама история счастливая была.

ГЛАВА 15

Это бабы умеют рассказывать долго и красиво свои любовные истории, вздохнул бомж Потап и закурил дорогую сигарету «Парламент». — А у нас, мужиков, знаешь как — все просто: Пришел, увидел, победил.

Он сидел на Гоголевском бульваре рядом с вальяжно распахнувшим свою дорогую кожаную куртку на меху Вадимом и пил пиво. Неподалеку, возле Фонда Культуры, Вадима ждала машина с водителем, но Вадим не спешил.

— А кто ж тебе насплетничал, что мы были любовниками? Не бойся, я тебя, брат, не выдам.

— А я и не боюсь. Михайлов-Шуйский.

— Ох, братец, давно это было. Давно. Михайлов-Шуйский тогда ещё у Зачатьевского монастыря в вагончике не жил и сторожем не работал, хотя, как и сейчас пил, но бутылки не сдавал, а имел свою четырех комнатную квартиру, малевал чего-то там упорно и выставлялся раз даже с «двадцаткой». Иностранцы покупали его коллажи из старых газет, и хорошо платили, а я тогда был детским писателем. Меня переводили неплохо на языки, хотя и не народов мира, но севера и Кавказа. Я был тогда уже мэтр в кругу молодежи. Мне тогда было сорок, им — по двадцать, двадцать пять… Хорошо, я тебе скажу, брат, чувствовать себя мэтром. И похож я был на французского щеголя, и одевался франтом. Все отлично было, по высшей планке. Я ещё и спортсменом был — велосипедистом, правда, к тому времени лет десять как не выступал на соревнованиях — но спортивная жилка ещё не иссякла. Только пил я уже тогда. Не особо, конечно, а как все в те годы в среде диссидентов и художников, а крутился я и с теми и с другими, ещё в доме Литераторов, Журналистов сидел… оттого и выходило чуть чаще, чем другие. И каждое утро клялся себе — завяжу. Да как-то не завязывал. Чего-то мне не хватало. Воли, конечно, брат, воли. А я решил тогда, что любви. И все когда приходил на сборище все думал: "вот она!.." Короче, баб у меня хватало. Сам понимаешь — мэтр! Вечер обработки — ночь уже со мной. Но все не то было. Нет, не подумай, и любил я их, и жизнь пытался совместную строить со всякими, но не получалось. А когда она пришла на годовщину смерти Володи Губанова, был такой поэт, ну да ты уже не знаешь… А жаль. Ей тогда где-то около двадцати пяти было, а больше пятнадцати не выглядела. Девочка, светленькая такая, непорочная…

— Светленькая? — недоверчиво переспросил Вадим.

— Ну да. Мне ли не знать. У неё волосы были светло-русые, с таким золотистым отливом на концах, что казалось, светятся. Сейчас так торгашки на Белорусском выкрашиваются — перьями, называется. Но это не то — мертвое начало, а у нее, словно голова лучилась. Ну, я — старый ловелас, разве я мог мимо пройти?..

Стал клинья подбивать — не колется. Я её и провожать, и по вечерам звонить, и якобы по делу на встречу вызывал. Домой ко мне не ехала, назначала встречу у метро Краснопресненская, я с цветами, а она меня в зоопарк. Сколько я с ней в этом Зоопарке гулял — звери узнавать стали!.. Ладно там горилла какая-нибудь — морж! Как мы подходим, эта махина из воды выползает и голову на ласт обопрет, и так мечтательно на нас смотрит, а сам хвостом чуть ли не марш Мендельсона отбивает. А она радуется! Ну девочка прям! — тут Потап понизил голос и продолжил мрачно: — Казалось бы!.. Э… брат, да куда там! Кремень! Это когда её ровесницы ещё сами не знали, что им надо, у неё все уже было. Все — и муж художник, и квартира трехкомнатная и дача в полгектара и даже сын пятилетний. При этом работала художником на Мосфильме. Я со своими детскими рассказиками, да стишками — никто по сравнению с теми, кто её окружал.

— А зачем же ты тогда ей был нужен?