Запись была сделана 22 или 23 июня. Во всяком случае, сразу же после начала военных действий. Сотрудник советского посольства писал следующее:
«В глубине огромного кабинета за письменным столом сидел Риббентроп в будничной серо-зеленой форме. Когда советский посол вплотную подошел к письменному столу, министр встал, молча кивнул головой, подал руку и пригласил пройти за ним в противоположный угол зала за круглый стол. У Риббентропа было опухшее лицо пунцового цвета и мутные, как бы остановившиеся, воспаленные глаза. Он, видимо, основательно выпил. (Строчки эти Беккерт подчеркнул.) Спотыкаясь чуть ли не на каждом слове, Риббентроп принялся довольно путано объяснять, что германское правительство располагает данными относительно усиленной концентрации советских войск на германской границе. Игнорируя тот факт, что на протяжении последних недель советское посольство по поручению Москвы неоднократно обращало внимание германской стороны на вопиющие случаи нарушения границы Советского Союза немецкими солдатами и самолетами, Риббентроп заявил, будто советские военнослужащие нарушили германскую границу и вторглись на германскую территорию, хотя таких фактов в действительности не было.
Риббентроп пояснил, что он кратко излагает содержание меморандума Гитлера, текст которого он тут же нам вручил.
Затем Риббентроп принялся нас уверять, что эти действия Германии не являются агрессией, а лишь оборонительными мероприятиями. Вот его буквальные слова: «Фюрер поручил мне официально объявить об этих оборонительных мероприятиях».
Советский посол встал. Прежде чем уйти, он сказал: «Это наглая, ничем не спровоцированная агрессия. Вы еще пожалеете, что совершили разбойничье нападение на СССР. Вы еще жестоко поплатитесь».
Посол повернулся и направился к выходу. Риббентроп при этих словах сразу утратил напыщенный вид, который тщился все время сохранить. Семеня, он поспешил за нашим послом и почти шепотком, скороговоркой заговорил о том, что он лично был против этого решения, но ему не удалось убедить фюрера.
«Передайте в Москве, что я был против» — эти слова он почти выкрикнул, когда мы уже были в коридоре, покинув кабинет».
«Передайте в Москве, что я был против» — тоже было отчеркнуто красным карандашом.
Беккерт перечитал документ и спрятал его в несгораемый шкаф. Зачем он его хранил? Почему не передал Мюллеру? Воспользуется ли когда-нибудь старший криминальный советник как сотрудник политического сыска этим документом, он не знал. Но речь в документе шла о таком высокопоставленном лице третьего рейха, что лучше всего пока никому его не показывать.
Кое-что Карл Беккерт имел и на фюрера. Но это, конечно, он не мог доверить бумаге. Это он хранил в памяти.
Глава седьмая
— Знаешь, Эрвин, нам опять привезли эти вонючие консервы. От одного их вида меня уже тошнит. Вилли наверняка сейчас жрет настоящую свиную колбасу и шпиг на Украине, а мы тут сидим и киснем, — с этими словами фельдфебель Ранге вошел в комнату отдыха операторов.
Ефрейтор Шумахер собирался на очередное дежурство.
— Ну что ты молчишь? Тебе не надоели эти консервы?
— Надоели, — односложно ответил Шумахер.
— Вообще нам крепко не повезло, что мы застряли в рейхе, — продолжал фельдфебель. — Наверняка после победы участникам восточной кампании будут давать на Украине по большому куску жирной земли. Мне говорили, что земля на Украине, как масло. Когда вымажешь в ней руки, их трудно отмыть… Ты хотел бы получить кусок земли на Украине, Эрвин?
— А зачем она мне?
— Интеллигент! — презрительно фыркнул фельдфебель. — Если ты не знаешь, что делать с землей, взял бы управляющего, получил бы полсотни восточных рабочих, сидел бы дома. — И фельдфебель неожиданно засмеялся. — Сидел бы подсчитывал доходы! Вот когда пригодилась бы тебе твоя математика…
— Ты знаешь, Франц, меня это мало интересует.
Ефрейтор Шумахер не был подчиненным фельдфебеля Ранге. Оба они служили на пеленгаторной станции дальнего слежения и были в одинаковой должности — операторами, поэтому Шумахер мог себе позволить обращаться к Ранге по имени и на «ты».
— Эрвин, зачем ты тогда живешь? — удивился Ранге.
— На этот вопрос ответить не так просто, как ты думаешь.
— А по-моему, нет ничего проще, — разглагольствовал фельдфебель. — Жизнь дана человеку для того, чтобы он жил. Жил! Понимаешь? А вот эта жизнь, которой мы сейчас живем, разве это жизнь?
— Сейчас война, Франц…
— Да, война… Но когда мы стояли во Франции — тоже была война… Я вот уверен, что сейчас Вилли наверняка…
— А ты знаешь, сколько уже раненых с Восточного фронта в Кюлюнгсборне? — перебил Шумахер своего товарища.
— Что, много? Ты опять был там у своей зазнобы?
Эрвин промолчал. Он подумал о Микки, и сладостное ожидание предстоящей встречи с ней охватило его…
Он не хотел бы очутиться сейчас во Франции. Ничего не скажешь: красивая страна. Хорош Париж. Говорили, что особенно он великолепен по вечерам, когда Елисейские поля были буквально залиты светом. Но в этой стране он чувствовал себя чужим и никому не нужным. От своих товарищей солдат его отделяла стена образования. Когда началась война, Шумахер учился на пятом курсе физико-математического факультета Берлинского университета, а его товарищи по службе хорошо знали только правила арифметики.
Эрвин в университете изучал французский и понимал, что говорят о них, немцах, французы. Ничего хорошего, разумеется. Это объяснимо: они пришли как завоеватели. Но когда не понимаешь, что о тебе говорят конкретно, это одно, а когда понимаешь — совсем другое.
Когда он попытался одной приглянувшейся ему молодой француженке объяснить, что он не такой, как все, она слушать его не захотела. О том, чтобы обнять, поцеловать, приголубить, не могло быть и речи. Все это оказалось враки, что француженки так доступны. Может быть, до войны… Но до войны Эрвин не успел побывать в Париже.
Товарищи затащили его в парижский бордель — там тоже ничего хорошего. Машины, а не женщины! Такие же, как в соответствующих заведениях в Германии.
Другое дело медсестричка Микки. Он давно, еще в университете, слышал от своего товарища, что медички особенно хороши для любовных забав. У товарища была медичка. Но тогда он думал, что его друг преувеличивает: каждый мужчина любит прихвастнуть. Теперь он убедился, что товарищ был прав. Во всяком случае, Микки превзошла все его ожидания. Он сейчас только подумал о Микки, увидел ее в своем воображении в белоснежном, хрустящем от крахмала наряде медсестры, и его охватил сладкий озноб.
