Читаем без скачивания Я сам себе дружина! - Лев Прозоров

После этого она выхватила, будто мечи из ножен, ещё два веника из кадки в углу.

– Парить умеешь? – повернула голову у Мечеславу.

– А? – Как ни дико звучит, Мечеслава одолевало смущение. Не раз он видел девичью и женскую наготу, не раз ходил в баню и с кровными родичами в Ижеславле, и с назваными в Хотегоще. Но это было… совсем не то.

Во-первых, там всё же была родня. А во-вторых… а во-вторых, там некогда и не перед кем было смущаться – в большие родовые бани набивалась не одна и не две пары. Здесь же, в маленькой темной каморке они были вдвоём, и Бажеру он сегодня увидал впервые в жизни. Оттого во всём происходящем было что-то странное, будоражащее. Будто… будто в ночь перед началом посвящения. Кровь гремела в ушах, помешав расслышать вопрос.

– Не спи, господин лесной! – В лицо сунули жарким пахучим веником… точней сказать, попытались сунуть. Тело прежде мысли ушло от удара, обтекло его, пятерня уж потянулась перехватить бившую руку за запястье, когда он опомнился.

– Чего?

– Парить, спрашиваю, умеешь?

– Умею, – пожал он плечами.

– Тогда начали.

Банному делу отроков учат тогда же, когда учат бить из лука, владеть булавою и сулицей, седлать и рассёдлывать коней. За неуклюжесть наказывают – хоть и не так больно, как за неисправность с оружием или конской сбруей, но столь же неуклонно. Уже отроки средней поры накрепко запоминают, что нельзя просто бездумно лупить веником березовым, пихтовым или излюбленным воинами дубовым (тут Мечеслав с изумлением обнаружил, что у кузнецов и воинов вкусы схожие, в бане Бажериного отца веники тоже щеголяли узорно изрезанной по краю дубовой листвой). И толку от этого мало, и банному Богу непочтение. По последней причине не оставались безнаказанными даже попытки отроков, забравшихся в баню без взрослых, устроить на вениках побоище. Если на этом ловили, за уши или за волосы, не давая одеться, выволакивали, подбадривая упиравшихся пинками под тощие задницы, во двор. А уж там, у всех на виду, голым, мылистым от щёлока поджарым отрочьим спинам доводилось отведать кожаной, в медных бляшках, перевязи старшего родича.

Сперва потрясти над телом, почти или вовсе не касаясь его, веником, кропя жаркими пахучими каплями, будто волхв или Дед на обряде. Потом – плеснуть на каменку из корца водой, в которой настаивались веники, чтоб полок окутало облаком раскаленного, пахнущего летним лугом пара. Потом вениками, будто лопатами, зачерпывать жар и гнать его на раскрасневшуюся спину лежащего на полке. И уж после веники начинали хлестать. Опытные мужи знали до семи способов работы веником, но до того недавно прошедшему посвящение сыну вождя было еще жить и жить, а пока парил, как умел.

Бажера, оказалось, тоже с вениками управлялась на славу. Дыша через раз в пахучем, огненно-жарком облаке, в четыре руки прокатились вениками от широких кузнецовых плеч до ступней – тут дочь подняла отцовы ноги за щиколотки, подставляя их под удары веников Мечеслава. Пятки пропарить – первое дело. Через пятки-то все хвори из тела выходят, как поучал отроков в Хотегоще Збой, в доказательство же показывал, как чернеет вода вокруг опущенных в шайку пропаренных ног.

Кузнец под вениками засопел, забился было – пришлось Мечеславу прихватывать его за каменные плечи. Потом захрипел, заперхал, закашлялся сыро и гулко – тут уж Бажера быстрой белкой метнулась туда-сюда, подхватила лежащий в углу кусок ветошки, поднесла к батиным губам. Кузнец сплюнул в ветошку здоровенный склизкий комок, поглядел вокруг уже не пустым, осмысленным взглядом.

– Бажерушка, доча… живая…

– Жива я, батя, жива, оба мы живы! – Бажера кинулась отцу на шею, он обнял её – на девичьей спине пятерня кузнеца казалась особенно огромной.

– Уж и не чаял… – выговорил кузнец, потом поднял глаза, разглядел в багровых отсветах каменки стоящего в стороне и чувствующего себя на редкость лишним Мечеслава. – А это кто, доча?

– Это, батя, господин из лесу, он нас с тобою из трясины вытянул и тебя помог до дому донести, – ответила Бажера, не отрывая глаз от отца. – Мечеславом зовут, а сын Ижеславу-вождю.

Кузнец попытался сесть, ударился о потолок, явно проглотил крепкое слово – опасаясь прогневить не то «лесного господина», не то засевшую под полком Её. Неловко – Бажера молча суетилась кругом, поддерживая отца то под локоть, то под спину, – сполз с полка на приступку, сел. Снова поглядел на Мечеслава.

– Не взыщи, господин лесной, что не встаю да не кланяюсь – сил в ногах нет, – проговорил он, глядя как-то странно – не в лицо Мечеславу, а на грудь. – Уж лет пятнадцать никого из ваших не видал, слышал только. И про отца твоего слыхал. Как меня-то звать, сорока моя поди уж настрекотала?

Мечеслав удивился – такой уж сорокой-трескотуньей Бажера ему не показалась. А вот имя… имя кузнеца и впрямь и он, и она не вспоминали.

– Зычко зовусь, – верно истолковал растерянное переглядывание гостя-спасителя и дочки кузнец. – Тебе, Мечеслав Ижеславич, всегда рады. Наш дом – твой дом, – снова закашлялся, принял в протянутую пятерню ветошку из рук дочери, схаркнул туда. – Прости, не в силах я нынче гостей принимать… Бажерушка, Живко тут? Покличь – до дому мне надо. Спать хочу, мочи нету…

Бажера кинулась – только дверь хлопнула. Со двора донеслось её пронзительное, перекрывшее шум дождя:

– Жииивкоооо! Тащи ватолууу! Батя очнулся!

«Батя» шевельнул мохнатой бровью. Видать, представил неизбежные теперь пересуды – от чего такого «очнулся» крепко за полдень пришлый кузнец. Мечеславу Зычко напомнил сложением Барму, только что мышцы под кожей лежали… не так – Мечеслав бы не взялся объяснять, как именно «не так», но что не так – видел. И шрамов почти не было – только разноцветные, от свежих до почти слившихся с кожей, ожоги на огромных руках, на скулах, на подбородке под щетиною, на мощной шее, на плечах и верхней части груди. Непривычно было видеть такое тело – без шрамов, непривычней, чем голым. Лицом же и повадками Зычко больше походил на Збоя – не приведи Боги сравнить старого дружинника с селянином вслух, конечно.

О чем думал кузнец, тоже разглядывавший гостя из-под бровей – тайком, но чуять чужой взгляд сын вождя Ижеслава умел уже который год – знал только он сам. А стесняться Мечеславу быстро надоело. Да, Зычко старше. Годами. А родом старше Мечеслав!

Снова заскрипела дверь, Бажера вбежала в баню, подперла отца плечом, помогая Зычко добраться до предбанника, в котором багровые отблески каменки выхватили белое полотнище убруса в руках Живко.

Оставшись один, Мечеслав уселся на полок, подобрал ноги, обхватив их руками, слушая, как за захлопнувшейся дверью Бажера с братом вытирают кузнеца с ног до головы, помогают влезть в порты и вдеть распаренные ступни в лычаги. Вскоре ему почуялся откуда-то из тени каменки пристальный взгляд. Любопытный, настороженный и какой-то и впрямь… старушечий. Здешнее банное божество не зря звали «Она».

Тем временем Зычко с сыном под одной большой вотолой побрели к избе по залитому водою двору. Бажера вошла в баню с вытесанным из деревянного чурбачка совком в руке, подкинула в огонь черных углей – мгновенно начавших наливаться тем же малиновым светом. Взобралась на полок рядом с Мечеславом, уселась так же, как и он.

– А ты когда так ходить начала? – спросил, глядя на стену напротив, Мечеслав.

– Как? – не поняла девушка.

– Ну… в мужском.

– А… так у нас многие девки так ходят, где я росла…

Узнать, где выросла Бажера, у Мечеслава не вышло. Девушка даже имени родного городка на берегу Оки не помнила. Знала только – это был город. Единственный город, который она знала. На берегу был даже небольшой торжок, там же между ярмарками собирались иной раз обсудить общие дела – впрочем, и об этом она больше знала по рассказам старух, с тех пор, как вятичи подались под каганову руку и в городке водворился посадничий мытарь с десятком наемников, сходки на торжке мало не сошли на нет. Мытарь и его люди смотрели на них хмуровато. Нет, не мешали и не перечили – обещал же пятнадцать лет назад хазарский вельможа, что в дела вятичей хазары вступаться не станут, ограничиваясь сбором податей. Но вести разговоры о жизни при неизменно возникавшей на торжке тройке наемников в полном вооружении мало кому хотелось, и сходы угасли сами. Дороги, которой вдовый кузнец с детьми шли сюда два года назад, тоже толком не запомнила – вроде леса были, и реки поменьше Оки, и совсем уж ручейки. Были села, в которых давали переночевать, поесть и попить, однако без слов было ясно, что уходу беглецов от хазарской власти порадуются тут больше, чем их появлению. Потом стали принимать радушнее, даже намекали, что кузнец лишним не будет. Но Зычко всё еще не насытился вёрстами, отделявшими его от мытаря с посадником, и, отдохнув и поев, поднимался в дорогу, словно не замечая жалобных взглядов дочери и совсем еще малого тогда сына.