— Точно капище там? — засомневался Васька Лис.
— Больше негде, — ответил Рожин.
— У вогулов-то дощаник, им ноги мочить не пришлось, — то ли с завистью, то ли со злобой произнес Недоля.
— Ноги мочить — не беда, — ответил Мурзинцев, внимательно рассматривая остров. — Мы на подходе как на ладони будем, грудью — прямехонько на пули.
Рожин кивнул, он и сам опасался засады.
— Что ж, Степан Анисимович, — сказал толмач, снимая зипун. — Я первый пойду. Как увидишь, что кушаком машу, идите следом, только одежу мою прихватите.
Толмач намотал кушак на шею, повесил на него ножны с тесаком, рог с порохом и сумку с пулями, закинул за плечи штуцер и ступил в воду. Остров, выставив заточенные ели, как копья, казался неприступным острогом, готовым дать отпор любому врагу.
Капище
Воды сора в весеннем солнце успели слегка прогреться, но не сильно, к тому же глубина местами оказалась по грудь. Так что, выбравшись на берег, Рожин стучал зубами. Никто не стрелял в него на подходе, но толмач, хоть и опасался этого, все же не думал, что вогулы откроют по нему огонь. Опыт ему говорил, что местные пойдут на смертоубийство только в самом крайнем случае. За камлание шамана к ответу призвать хоть и можно, да сложно, требуется много свидетельств. А вот за убийство — без промедления петля или каторга. Прошли времена дерзких вогульских князей, чьи отряды выжигали русские поселения, а их жителей поголовно обезглавливали, чтобы черепами украшать свои кумирни. Нынче местным открыто враждовать против русских было нельзя, так что если недовольные и находились, то такие по лесам, как тати, прятались, и направляли их отныне не князья, а шаманы.
Рожин огляделся. Было тихо, только стволы елей тревожно поскрипывали да где-то жалобно пиликал-всхлипывал кулик, видно потеряв свою пару. Ели опоясывали остров кругом, стояли они плотно и угрюмо, словно колья острожной засеки, но дальше к центру острова виднелась чистая от леса проплешина. Рожин продрался сквозь спутанные ветви к опушке, осторожно выглянул из-за дерева. В центре поляны торчал деревянный болван, большой, в человеческий рост.
Скуластое лицо смотрело на Рожина огромными слепыми глазами, а рот провалился дуплом, застыв в вечном вопле. Идол был очень старый, казалось, что на стражу капища он заступил в начале времен. Древесина посерела, растрескалась, но пугающая мощь болвана от этого не истлела. В окружении иссиня-черных елей, под низким тяжелым небом, орущий неслышимым криком, идол был воплощением первобытного ужаса, словно он ад узрел. Рожин перекрестился и осторожно двинулся дальше, держа штуцер наперевес.
У дальнего конца поляны шуршала листвой береза-трехстволка — священное вогульское дерево. Могучая была береза, древняя, высотой метров в двадцать. Три ствола выходили из одного корня и расходились веером, напоминая формой гусиное крыло. Нижние ветви, все, куда смогла дотянуться человеческая рука, пестрели разноцветными ленточками, и казалось, что это солнце играет красками в огромном гусином пере, хотя солнца не было. Перед березой выстроился ряд болванов поменьше. Эти были вырезаны из бревен толщиной в две ладони, а то и в ладонь. С длинными прямыми носами, без глаз и ртов, но с мощными нависающими бровями, они напоминали шеренгу солдат, ставших на защиту священного дерева.
Площадка перед болванами светлела утрамбованной землей. Ноги шаманов в камлающих танцах столетиями вытаптывали эту землю, пока не превратили ее в камень. Ограждали площадку шесты с черепами животных на концах. Много живности тут окончило свой век, были среди них и лошади, и коровы, и козы, даже волки с лисицами.
Чуть в стороне торчало из земли бревно-анквыл, к которому привязывают жертвенный скот перед закланием. Земля вокруг анквыла, за многие годы напитанная кровью, была жирной и черной как деготь. Кровью и пахло, и еще жженой костью.
Поодаль от березы ютились две небольшие юрты, крытые берестой, — одна для шамана, другая для главного капищенского идола. Перед юртами чернело кострище с обугленными костями крупного животного, должно быть коня или коровы.
Рожин заглянул в обе юрты — пусто, потрогал холодные угли, понюхал сожженную кость. Вогулов не было, ушли накануне или сегодня утром.
Толмач вернулся на берег и махнул товарищам кушаком.
Мурзинцев выбрался на берег первым. Следом выскочил взъерошенный и запыхавшийся Прохор Пономарев и тут же полез сквозь еловые ветви дальше, к прогалине, словно его черт гнал. Пресвитер Никон шествовал в полный рост, словно Иисус по воде, голову держал гордо, очами сверкал в предвкушении победоносного изгнания бесов. Васька Лис и Игнат Недоля замыкали отряд, настороженно водили перед собой стволами фузей, на остров зыркали с опаской, враждебно. Один Семен Ремезов выказывал бесстрастие, на остров смотрел с любопытством и только. Взойдя на берег, Семен вручил Рожину зипун, толмач тут же его надел.
— Нашел чего? — спросил Рожина сотник.
— Капище тут. Вогулов нет. Ушли.
— А?.. Медный гусь?
— Пусто. С собой забрали.
Сотник тихо выругался.
— Вогулы! — вдруг заорал Прошка Пономарев и без промедления шарахнул из ружья. Эхо выстрела прокатилось над островом, словно далекий гром.
Сотник, толмач и стрельцы кинулись к Прохору.
— Добивай! Добивай некрестя! Стоит еще!.. — орал Пономарев, пытаясь перезарядить фузею трясущимися руками.
Мурзинцев, Рожин, Лис и Недоля выскочили на поляну с ружьями наизготовку и тут же замерли, стволы к земле опустили.
— Тьфу ты, нечисть, — ругнулся Игнат, глядя на орущего идола.
Васька Лис захохотал, указывая на болвана пальцем. Пуля, пущенная пономаревской фузеей, угодила идолу в левый глаз, снеся ему четверть головы, но идол даже не пошатнулся — стоял насмерть.
— Ой, умора! — заливался Лис. — Прошка болвана укокошил! Анисимович, прикажи у дурня мушкет изъять, а то он и нас вместо вогулов перестреляет!
Прохор выглянул из-за плеча Недоли, уставился на покалеченного идола, сник, ушами зарделся даже.
— Я думал, вогул… — виновато промямлил он.
— А если вогул, так сразу и палить надо?! — заорал на него сотник. — Мы не на войну с местными пришли, бестолочь! Остяки и вогулы, как и мы, под царем ходят, потому как и тут — Россия!
— А камланья их! — вскинулся Пономарев. — Мы троих потеряли!..
— Так, может, нам еще щуку выловить, что Хочубея со струга скинула, да в Тобольск на суд окаянную притащить?! — прогремел в ответ Мурзинцев, Васька Лис снова заржал. — Разрядить ружье! Пули — Лису, порох — Недоле!
