Читаем без скачивания След голубого песца - Георгий Суфтин

Лагей доволен. Доволен и будущий тесть Сядей-Иг. Ему тоже по душе жених. Давно приглядывался к нему старый оленщик, удивлялся, как Лагей после смерти отца быстро научился хозяйствовать, не только сохранил оленье стадо, но и приумножил его, не растерял по молодости и неопытности достаток в чуме, а завел новые лари. Далеко парень пойдет, того и гляди самого Сядей-Ига перешибет в деле. У хитрого Сядея расчет простой: зачем иметь соседа, который вот-вот подомнет тебя? Лучше породниться с ним, а потом стать рядом чумами, жить одним хозяйством. Попробуй тогда кто-нибудь из других многооленщиков оказаться поперек Сядеевой дороги. А особенно это важно нынче, в это непонятное время...

Вот почему приезд Халтуя с обгорелым крюком вывел старика из мрачного настроения и заставил не поскупиться на чарку водки и свежую оленину. Хоть и не любил Сядей-Иг этого длинноногого болтуна, всё же удостоил его чести сидеть на почетном месте за столом, вокруг которого сиживали только самые почтенные, по понятиям Сядей-Ига, люди.

Правда, он видел, что Нюдя почему-то не была рада. От внимания отца не ускользнуло, как дочь с неохотой приняла от матери крюк, привезенный Халтуем. Но что смотреть на девку! Родительской воли дочь не переступит.

3

Запылали костры, густой белый дым взвился к облакам, возвещая о близком пиршестве. Над кострами огромные медные котлы. Приятный запах вареной оленины разносится по стойбищу. Клокочут, вскипая, чайники. А на санях, покрытых свежими шкурами вверх мездрой, только что разделанные оленьи туши, свежая рыба, горы пряников и сухарей.

Гости, стараясь показать безразличие ко всему этому обилию еды, расхаживают около, переговариваются друг с другом о погоде, о промыслах, о своих оленеводческих делах, а сами украдкой нет-нет да и взглянут в сторону пиршественных приготовлений, принюхаются, проглотят слюну.

Все ждут невестиного приезда. Но собаки тихо лежат под нартами, не тревожатся. Тундра, местами покрытая зеленой травой, местами серая, с потрескавшейся от зноя поверхностью, пустынна, безжизненна, насколько хватает глаз. Халтуй как главный распорядитель свадебного пиршества беспокоится больше всех. Наконец он не выдерживает и, неуклюже размахивая длинными руками, идет к сопке. Он карабкается на самую вершину и из-под его ног струится подхватываемый ветром сухой песок. Издали кажется, что под Халтуем дымится костер. Остановившись в неподвижности, он долго смотрит туда, где должен находиться чум Сядей-Ига. А невесты всё нет и нет. Уж тень от сопки потянулась к Зеленому мысу, где раскинулось стойбище, уже в зарослях приречного кустарника притих, улегся ветерок, и комары тучами поднялись над поймой, зазвенели, кидаясь на людей.

Невеста всё не едет, Халтуй всё стоит, как истукан, озаренный багровым отсветом заката. Лагей потерял свой праздничный вид, ушел от людей в чум, сел на оленьи шкуры, серый от обиды и стыда. Он решил, что его обманули, осрамили на всю тундру. У погасающих костров гости, голодные и обиженные, группами сидели на траве, судачили и недоумевали, что делать, не ехать ли подобру-поздорову восвояси. На неудавшемся пиру какое уж угощенье. И все решили, что ныне между Лагеем и Сядей-Игом начнется жестокая вражда. Среди самих гостей произошло безмолвное размежевание. Одни — на стороне Лагея, другие — на стороне Сядей-Ига, а больше таких, которые в душе радуются ссоре двух богатых оленщиков. Пусть их погрызутся — это не хуже, а лучше, пожалуй.

Кое-кто уже начал сматывать тынзей, чтобы идти к стаду для ловли оленей. Но в это время Халтуй замахал руками, гортанно крикнул. Услышав его крик, собаки кинулись в тундру. И вскоре на горизонте показались упряжки, быстро мчащиеся к чуму.

Появился Лагей с тынзеем в руке. Приближалась торжественная минута поимки невестиных ездовых. Нюдя, как и полагается невесте, ехала на передней упряжке, украшенной яркими лентами, увешанной бубенчиками и разноголосыми колокольцами. За ней длинный свадебный поезд упряжек, на которых ехали родители невесты и их близкие родственники. Невдалеке от стойбища невестина упряжка рванулась в сторону и стала забирать широкий круг. Таков обычай. Невеста будет кружить на своей упряжке около чума до тех пор, пока жениху не удастся накинуть на рога её ездовых оленей петлю тынзея. Изловчится жених, сумеет захлестнуть петлей оленьи рога — быть свадьбе. Не сумеет — не суждено ему повязать голову нареченной свадебным платком. Но такого не бывает. Разве невеста решится ускакать от жениха — остаться в вековушах?

Нюдя погоняет легким хореем послушного передового. Сильный красавец хор, закинув на спину голубые ветвистые рога, мчится легко и бодро. Пристяжные, покорные его воле, не жалеют своих быстрых ног. Легкие нарты скользят по траве, почти не приминая её. Кажется, что упряжка летит по воздуху, и это не бубенцы, не колокольчики звенят, а сам ветер, полный желания догнать неудержимо рвущихся вперед оленей.

Лагей — весь внимание. Напрягшись сильным телом, он ловит момент, чтобы кинуть тынзей наверняка, без промаха. Вот упряжка приближается к тому бугру, где он стоит. Гости замерли, затаив дыхание. Сейчас, сейчас, сейчас...

Лагей срывается с места и со всего размаху бросает тынзей. Длинный ремень со свистом разматывается, широкая петля готова опуститься на голову передового. Но в этот момент невеста взмахивает хореем, передовой делает рывок, петля падает на оленью спину, легко соскальзывает на землю. Раздается вздох разочарования. Колокольчики с бубенцами где-то вдали звенят насмешливо, словно дразнят. Лагей, хмурый и сконфуженный, сматывает тынзей.

Невестина упряжка делает новый заезд. На лице Сядей-Ига торжество: упряжку его дочери не так просто заарканить! Пусть знает жених, пусть видят гости, что Сядеевы олени легки, как ветер, послушны и чутки к руке ездока. Сядеева дочь — это Сядеева дочь, и не многие девушки тундры сравнятся с ней в искусстве оленьей гоньбы.

Снова Лагей бросает тынзей, и снова делает промах. Он не на шутку сердится. Так осрамиться перед всеми ему, не раз заставлявшему оленеводов изумляться и завидовать его способности метать тынзей, точности глаза, верности руки. И в третий раз промахнулся Лагей, а упряжка с развевающимися лентами пронеслась мимо. Теперь уже и Сядей-Иг начинает недоумевать. Ведь принято обычаем, что в случае двукратного промаха невеста на третьем заезде придерживает оленей и дает жениху возможность захлестнуть тынзеем рога передового. Этого не случилось. Неужели Нюдя самовольно решилась расстроить свадьбу? Не может того быть!

И тут случилось неожиданное и необъяснимое. Когда невестина упряжка пошла на четвертый круг, из-за склона сопки вынырнула ещё одна упряжка и кинулась наперерез невестиной. Гости издали не смогли рассмотреть того, кто сидел на санях, но все ахнули, когда увидели, что невеста повернула своих оленей вслед за незнакомой упряжкой, и обе упряжки вихрем пронеслись мимо стойбища, ускоряя бег, направляясь прочь в тундру.

Жених остолбенел. Он был похож в этот миг на того деревянного идола, что поставлен по случаю торжества близ свадебного стола. Сядей-Иг что-то бормотал, и хотя было уже прохладно, его лоб покрылся потом.

4

Слух о необычайном событии разнесся по всем кочевьям. Кто осуждал Нюдю, кто хвалил её, кто сочувствовал Лагею, кто злорадствовал, но не находилось никого, кто бы упустил случай посмеяться над одураченным Сядей-Игом. А над Халтуем подтрунивали все, кому не лень.

— Халтуй, у меня старуха стала что-то очень морщиниста. Не сосватаешь ли мне молодую?

— Где обгорелый крюк, Халтуй? Какой красавице ты его передал?

— Большой, наверно, подарок получил ты от Лагея, Халтуй. Сколько важенок прибавилось в твоем стаде?

Но шутка шуткой, а поступок Нюди произвел немалый переполох по всем стойбищам. Еще бы, девушка не побоялась на глазах у всех нарушить обычай тундры. Никогда ещё не случалось, чтобы так смело и дерзко насмеялась невеста над своим женихом в самый день свадьбы.

Две упряжки без устали мчались на север, пересекая вброд реки, минуя вязкие болота, скользя по тучной траве лабты, поднимая пыль на взгорьях. На коротких остановках для отдыха оленей девушка в белой панице и молодой ненец в пиджаке городского покроя сидели рядом на санях, рука в руку, глаза в глаза.

— Ясовей, мне страшно. Догонит отец, догонит Лагей, будет худо. Они убьют нас обоих. И никто не заступится за нас, — говорила девушка, и рука её трепетала.

— Ты трусиха, Нюдя. Нас никто не посмеет тронуть, — осторожно сжимал её руку молодой ненец. — Нет такой силы, которая была бы сильнее любви. Пока ты со мной, ничего не бойся...

Девушка доверчиво прижималась к нему, и на длинных её ресницах блестели слезы.

И снова мчались упряжки. И потревоженные куропатки тяжело взлетали из-под самых оленьих копыт.

Вот и морской берег. Голые серые скалы высятся над зеленой водой. Море спокойно. Но невидимая на его поверхности волна мерно ударяет в гладкий обрыв. Кажется, море дышит спокойно и мощно. Там, где скалистый берег переходит в отмель, усыпанную галькой, накат волны с разбегу рассыпается на крупные брызги и, отступая, с шуршаньем уносит гладкие камушки.