Читаем без скачивания Травяная улица - Асар Эппель

Между прочим, аналогичным образом поступил бы и еврей, перестраивая белый ящик в дачу. Однако не будем искать причин одинакового решения в Моисеевом Пятикнижии; существуй на свете вата, мысль единоверцев наверняка разошлась бы и еврей ни за что не раскошелился бы утеплять записанную на зятя дачу ватой.

И осталось каменный век включить в розетку бронзового.

Самсон Есеич проделал это хладнокровно, а весь коридор глядел на белую херовину, и сперва перегорели пробки, но в них заделали «жулик», и, пока все повернули головы к пробкам, кто-то написал участковому вот что: «Такой-то такой-то жгет огонь на жучке. Протестуем. Весь барак».

И творение Самсон Есеича заработало, и стало, что ни положишь, холодить, и внутри короба, как в сарае, привычно и мило пахло прелой осиновой корой, и в гипонулевую камеру постоянно ставились стаканы с чуточкой воды, которая замерзала в леденец, так что оставалось налить, когда захочешь, киселю или ситро, или вчерашнего чаю с лимоном. И то и дело торжествующе хохотал холодильник — ха-ха-ха! — потому что, когда автоматически выключался мотор — ха-ха-ха! — то из-за отсутствия двух амортизационных пружин — ха-ха-ха! — матрацные были бы велики, а от винтовочного затвора туговаты — ха-ха-ха! — появлялось боковое биение, и холодильник подбоченивался и, тряся белым пузом, хохотал — ха-ха-ха! торжествующе хохотал, ибо то, что сделал ледниковый период за сто тысяч лет и что делал рыночный работник Федченко за зиму, он — ха-ха-ха! — мог нальдить за какой-нибудь час с минутами.

И кто-то написал участковому вот что: «Такой-то такой-то поставили в колидоре припадошный ларь. Протестуем. Весь барак».

Ясно теперь, почему Самсон Есеич был гением? Почему он был провидцем, мы узнали раньше. А вот почему он был гигиенистом, узнаем сейчас.

Ну, во-первых, спал он голый. Ушанка не в счет. Ну, во-вторых, был брезгливый, помните лед с рынка? Ну, в-третьих, был чистоплотный — во всем коридоре только он держал рукомойник в комнате.

И пускай в комнате кавардак был и верстак был, и ржавый инструмент и не ржавый, и тетрадки ученичков, и в облезлом бауле вперемешку со всякими железками закопченные внутри себя радиолампы, и три гвоздя в стене вместо платяного шкафа, и в постели цинковое ведро, и на этажерке, кроме вторых ботинок, стояло несколько растрепанных справочников, а в углу — кадушка соли (это же не соль, а гипосульфит!), и скрученные пересохшие пленки свисали с разлохмаченных веревок, но… пленки перемежались липкими лентами от мух, ибо Самсон Есеич, единственный из нас, видел в микроскоп мушиную ногу и, потрясенный безнаказанностью веселых бактерий на черной волосне коленчатой конечности, мух возненавидел; но… возле рукомойника лежало хорошего розового цвета мыло, стоял одеколон, имелась пробирка с марганцовкой и щеточка для ногтей была, и еще что-то удивительное, а что — не помню…

Чистое белье, чистая еда, прохладительные напитки, здоровый сон, стерильность и обеззараженность — все бы ничего, если бы не досадная одна вещь. Помните, Самсон Есеич дважды поморщился?

Нет, не гонорея. Просто незамеченное во втузовские времена воспаление пустяковая штука! — порой отравляло дни нашего героя. По молодости он вовремя не придал значения, а теперь… А теперь стоило съесть, скажем, кильку, выпить, скажем, кагору, простыть, перемещаясь меж сугробов по присыпанным золой тропкам слободских улиц, и старый недуг слабо, тихонечко, но давал себя знать.

А вот когда он давал себя знать не слабо, так это когда линия жизни на большой ладони Самсон Есеича пересекалась с линией любви на ладошке какой-нибудь милой особы; и все сперва бывало хорошо, но проходили хрестоматийные мужские три дня, и Самсон Есеич замечал у себя признаки чего-то грозного, и ходил он, бедняга, к докторам, и доктора покачивали головами, и он нервничал, и ненавидел абсолютно невиноватую особу, хотя понимал, что это, вероятно, докучают старые дела. Но каждый бы стал нервничать, и ты бы, читатель, стал нервничать и злиться на ни в чем не повинную читательницу. И, может быть, даже порвал бы с ней, как порывал он, хотя у него было доброе увесистое сердце, и увесистый взгляд его — был добрым взглядом, на который можно положиться, а женщины, они любят, когда на взгляд мужчины можно положиться.

Но что нужно гигиенисту, наблюдающему в период обострения за своим организмом? Нужна ему хорошая умывально-туалетная комната и очки, если на нервной почве у него забарахлит зрение. Но не только в период обострения! Гигиенисту умывально-туалетная площадь нужна всегда, как, впрочем, и негигиенисту.

Коллективные отхожие места Пушкинского студгородка этим требованиям не удовлетворяли, поскольку не удовлетворяли никаким требованиям вообще. Школьные возможности использовались, конечно, максимально, но в школу Самсон Есеич являлся к вечеру, а целые дни посвящал или формату 40 х 50 (куда, кстати, сливать воду и отработанные растворы при условии соблюдения тайны промысла?), или мастерил, или ходил в гости к окрестным знакомым, скажем, к подростку, или слушал «Крейцерову сонату» в исполнении скрипача Мирона Полякина.

Вы о таком не слыхали, читатель?

А он любил этого музыканта, ибо не ограничивал себя нормами века, в котором (в каменном!) ты, читатель, пребывая, прозевал скрипача Мирона Полякина, не замечаемого в эпоху вождизма, когда в каждой отрасли полагалось быть своему вождю, а значит, и в музицировании они тоже были раз навсегда утверждены (причем, в отличие от прочих епархий, недурные!); но дело не в них, а в тех, кто в вожди не попал и посему стал играть неровно, нервничать, ждать нехорошего, не вызываться на парадные концерты, словом, становиться фактами второго сорта, п о с к о л ь к у первый был отсортирован раз и навсегда. Так что наканифолим смычки для друзей, близких и Малого зала, куда придут эти друзья и близкие и, может даже случиться, заглянет сам местоблюститель первого скрипичного пульта всей державы…

Играй поэтому, Мирон Полякин, играй как Бог, но… для знакомых. Потом выпей валерьянки, стань мизантропом, отупей или удавись, п о к а и п о с к о л ь к у так складывается судьба твоя. Потом умри, замечательный скрипач, но, Боже мой, где твоя могила? Был ли ты вообще? Ты ли наиграл пластинки «Крейцеровой», которые слушал Самсон Есеич?

Пионеры! К вам обращаюсь я, друзья мои! Отыщите, пожалуйста, могилу скрипача Мирона Полякина, а то я буду считать, что пластинки эти мне когда-то примерещились.

О, судьба, неласковая к скрипачу, ты вдруг обласкала нашего героя, закатив какую-то редкостную гаечку в щель деревянного пола. Другие бы — не знаю, что делали! В Коптево бы поехали! Но сторонник разумных решений Самсон Есеич немедленно пол разобрал, вернее, поднял с помощью рычага первого рода две доски, а под третьей обнаружил и гаечку, и нечто неожиданное.

Посреди поддосочного пухлого сора торчал раструб. Не узнать его было нельзя, но Самсон Есеич как-то смешался. Он постучал по нему плоскогубцами… Чугунный. Перевел дыхание и — вдруг — вылил в раструб полбидона прекрасного компота. Компота не стало, но стало ясно, что утек он куда-то вдаль. Потом утекли метоловый проявитель и бутыль отработанного фиксажа, из которого Самсон Есеич как раз намеревался извлечь чистое серебро методом электролиза. Потом в жертву чугунной дыре пошла бутылка фиолетовых чернил. Утекли. И только взявшись за емкость со страшной травильной кислотой, Самсон Есеич опомнился, тихо поставил бесовскую жидкость на место, подошел к отверстию и… (выйдемте, читательница, или отвернемтесь, а мы с тобой, читатель, если желаешь, давай к человеку присоединимся)…

Утекло и это.

И Самсон Есеич е г о узнал. Да он его еще до опытной проверки узнал вывод фановой (ну, канализационной, канализационной!) трубы, расположенный точно по центру комнаты.

Вот! Планировщики барака тоже, видно, рвались в бронзовый век, и комната Самсон Есеича замышлялась, оказывается, барачным санузлом, но кто-то своевременно разоблачил троцкистских зодчих за разбазаривание жилой площади, и восторжествовала братская выгребная яма соборного использования.

Ну и подумаешь, что раструб торчал в геометрическом центре комнаты. Самсон Есеича это не смутило, ибо гигиенист встал перед гением на колени, а провидец гигиениста поддержал. А гений, тот и сам заторопился: стойка от пола к потолку — раз! Еще три стойки по углам воображаемого квадрата со стороной в сто двадцать сантиметров — два! По потолку и полу связываем брусками. Посередине скрепляем брусками же. И получается от пола до потолка каркас параллелепипеда, и — три! — каркас обит сеткой, и как бы вольер получается.

Вольер? Посреди жилплощади?

— Ты, Есеич, никак попугаев в комнати держать удумал, а може, голубочков? — интересуется сосед, голубей державший, а с попугаями знакомый по журналу «Крокодил», где в попугайском виде изображаются тогдашний Секретарь ООН Трюгве Ли, Иосип Броз Тито и другие международные брехуны.