Читаем без скачивания Наемник - Эвелин Энтони

На улице, недалеко от ее дома, уже сидел в машине первый шпик Питера Мэтьюза. Он появился здесь сразу, как только Мэтьюз позвонил ему. Элизабет Камерон пробыла в доме не больше десяти минут, с тех пор как он занял эту позицию, откуда ему была видна входная дверь. По коротковолновому передатчику он получил полное описание. Тем, кто был настроен на эту волну, сообщение могло показаться вызовом по радио такси: «Восточная часть, Пятьдесят девятая улица, Ривервейз, дом 4. Блондинка, рост 173». Чуть позже тем же способом он получил описание и номер ее машины. Часа через два к дому подкатил красный автомобиль с откидывающимся верхом. В четырнадцать десять Элизабет вышла из дома с небольшим чемоданом и уехала. С третьего километра автострады Лонг-Айленда другой агент Мэтьюза сообщил, что Элизабет свернула к Фримонту, резиденции Хантли Камерона.

Глава 4

Хантли Камерон построил Фримонт в первые годы кризиса. Миллионер никогда не пользовался популярностью среди общественности. Репутацию ему испортили скандальный развод и слава жесткого дельца с диктаторскими наклонностями. Закладка здания вызвала возмущение широких масс населения. В то время как экономика страны переживала период упадка, безработных насчитывалось около десяти миллионов, а еще миллионы сограждан жили за чертой бедности, один из богатейших людей Америки, наплевав на общественное мнение, возводил памятник своей экстравагантности.

Даже политические сторонники Хантли не находили оправдания Фримонту. Враги же обрушили на него шквал праведного негодования. Строительная площадка была окружена пикетчиками. Понадобились сотни полицейских для охраны стройки. Хантли Камерона осыпали бранью, оскорбляли, поносили в печати. Фримонт был не просто домом и даже не поместьем в традициях Новой Англии. Это был немецкий замок, перевезенный до последнего камня из Вестфалии. Хантли приобрел его во время своего третьего медового месяца и воздвиг в центре живописного пригорода в двадцати милях от Бостона. Были привезены тысячи тонн земли для сооружения горы, на которой замок гордо царит над окрестностями. Три тысячи деревьев скрывали его от глаз посторонних, а особо любопытным преграждал путь трехметровый забор, который всегда был под напряжением. В строительстве Фримонта отчасти винили и третью жену Хантли. Всю страну обошли снимки, на которых она была запечатлена в баснословных бриллиантах — свадебном подарке Хантли. Ее поносили за то, что она заказала себе ванну из чистого золота. Разъяренные толпы встретили ее камнями, когда она приехала проверить, как идет строительство дома. Первый год совместной жизни Хантли провели в отеле «Уолдорф». Им обоим неоднократно угрожали. В прессе, не подчиненной Хантли, появились сообщения, что жена Хантли боится покидать свои апартаменты и живет на одних транквилизаторах. Действительно или нет строительство Фримонта было ее инициативой, историей так и не установлено. А спросить об этом Хантли никто не решался. В конечном счете ей так и не удалось пожить там, потому что Хантли развелся с ней еще до завершения строительства.

Хантли был без ума от своего замка. Здесь он отдыхал душой от тяжких трудов по приумножению капиталов и укреплению своей власти. Замок был для него своего рода огромной игрушкой. Он никогда не отрицал, что затеял его строительство, чтобы досадить Уильяму Рэндольфу Херсту, с которым Хантли был в состоянии острейшей вражды. Тот вывез свой замок из Испании. В отличие от Херста, Хантли не приобретал произведения искусства оптом. Ему не поставляли ящиками статуи или гобелены эпохи Возрождения. В подвалах его не хранились произведения Леонардо. Каждую вещь Хантли выбирал лично, сам руководил покупкой, вникая в малейшие детали. Ни одной из трех жен, что у него были за последние двадцать лет, не разрешалось самостоятельно повесить картину или хотя бы выбрать портьеры. Сады Фримонта были столь же эффектны, как и сам замок. Хантли любил разнообразие, и все, что обычно произрастает в огромных поместьях, было в миниатюре воссооружено во Фримонте. Здесь была поляна рододендронов, искусственное озеро с беседкой восемнадцатого века, которую он присмотрел себе во Флоренции, оранжерея с редкими орхидеями, небольшой лес с ручьем, полным форели, и спрятанный в глубине участка огороженный четырехметровой стеной из камня бассейн с подогретой водой.

Элизабет привыкла к Фримонту, он не вызывал у нее отвращения, как у других людей, обладавших вкусом. Вульгарность, претенциозность замка, его кричащее богатство — все это было присуще и самому Камерону, так же как и ее отцу, который хотя и жил относительно скромно, но тоже не считался ни с чьим мнением.

Однажды мать Элизабет заметила, что Фримонт — это самое большое преступление против хорошего вкуса, которое когда-либо совершал Хантли; что замок вызывает ощущение, будто тебя насильно перекормили жирным шоколадным тортом. Даже цепочки в туалетах были из золота ручной работы. Элизабет не могла с ней не согласиться. Все это действительно так, но в то время это казалось ей не столь важным. Фримонт во всем походил на Хантли: такой же огромный, немыслимый во всех отношениях, отвратительный и в то же время неотразимый. Только Хантли мог подобрать для него такое степенное новоанглийское имя.

Сейчас у Хантли не было жены. Последние три года он жил с любовницей, которая цеплялась за него в надежде на замужество. Даллас Джей была певичкой в одном из ночных клубов Лос-Анджелеса. Никто не знал, каким образом и где она могла познакомиться с Хантли. Он никогда не посещал ночных клубов. Но как бы то ни было, в один прекрасный день она обосновалась во Фримонте. Хантли надарил ей норковых манто, украшений и выделил личную горничную. Он вызывал Джей звонком, который был проведен в ее комнату. Элизабет не видела Даллас уже несколько недель. Когда она уезжала с Кингом в Бейрут, та отдыхала во Флориде. Хантли ни в чем ее не ограничивал. Она могла ездить куда хотела, тратить сколько хотела, но, если бы ее увидели с мужчиной, Хантли — по собственному его выражению — дал бы ей пинка под зад. Но Даллас за три года ни разу не дала маху, хотя репортеры скандальных газетенок ходили за ней по пятам.

Элизабет сбавила скорость, подъезжая к железным воротам Фримонта. Дежурный охранник узнал ее машину и нажал кнопку электрической системы, открывающей ворота. Проходная имела телефонную связь с замком. Никто без разрешения Хантли не имел права въехать на его территорию. Элизабет медленно свернула на подъездную аллею. За деревьями показались четыре серые башни замка, и дорога круто пошла вверх. Последние метров пятьсот Элизабет ехала на второй скорости. Неожиданно дорога выровнялась и вывела на широкую посыпанную гравием площадку перед входом в замок. Элизабет вышла из машины и через калитку в решетке крепостных ворот вошла в замок. Ей вспомнились слова Келлера: «А кто твой дядя? Я никогда о нем не слышал». Жаль, что Хантли Камерон никогда об этом не узнает. Он считает, что о его существовании знают все, как знают о Боге. Ему и в голову не приходило, что мир полон таких людей, как Келлер, для кого имя Хантли не значило ничего. И уж тем более он и вообразить не мог, что его племянница сблизилась с одним из тех людей, которых видела раньше только из окна машины, если ей случалось проехать по грязной улице бедного квартала. Но Элизабет поэтому и приехала во Фримонт. Она обещала Лиари, и Питер Мэтьюз ждет от нее вестей. Они охотятся за Эдди Кингом, а теперь она, как и они, жаждет заманить его в ловушку. Но прежде ей следует узнать, насколько замешан в это дело ее дядя, что ему известно и какая роль уготована Келлеру. И только тогда она решит, как ей защищать одного или обоих, если в этом нуждается Хантли, и в то же время направить Лиари по следу Кинга. А самое главное — у нее должно быть достаточно информации, чтобы знать, как наилучшим способом отвлечь их всех от Келлера.

Элизабет не сразу отправилась к дяде. Сначала зашла в свою комнату и сняла брючный костюм, который надела в дорогу. Хантли терпеть не мог женщин в брюках. Он мирился только с шортами, и то в том случае, если женские ножки заслуживали внимания. Переодевшись, Элизабет присела перед туалетным столиком. Во всех комнатах для гостей — и для дам и для мужчин — были приготовлены туалетные принадлежности. Щетки в золотой оправе, инкрустированные эмалью, гармонировали с изящным венецианским зеркалом и флорентийским столиком семнадцатого века. Деревянная кровать с резьбой и золотой отделкой, принадлежавшая когда-то одной из принцесс рода Висконти, возвышалась посреди комнаты как монумент. Элизабет стала расчесывать волосы. Они были все еще распущены. Она вдруг закрыла глаза, вспомнив как Келлер играл ими, — то опускал их ей на лицо, то накручивал на пальцы.

— О боже! — простонала Элизабет вслух.

— В чем дело, дорогая? Ты неважно себя чувствуешь?