Читаем без скачивания Евангелие рукотворных богов - Вадим Вознесенский

Мало кому известно, но в иных реальностях, под другими звездами прозывают страшных псов не иначе как Божьими Овчарками.

Нос лодки уверенно рассекает водную гладь, оставляя за собой две расходящиеся в противоположные стороны невысокие волны. Ванко низко склонился над бортом. Отражение колеблется, разбивается на части, разбегается окружностями под ударами крупных капель дождя. Дождь. Как давно ему стали доверять, а не прятаться в ужасе под крыши при первых брызгах? Дождь вперемешку с пеплом – еще не забыты темные потеки сажи, что оставляла после себя падающая с неба вода. Тогда трудно было поверить в животворящие свойства влаги. Дождь не смывал грязь – он ее приносил. Грязь страшную, источающую странные болезни – слабость, головную боль и рвоту, грязь, разъедающую волосы, обжигающую до волдырей, сочащихся гнойными выделениями. И хотя не каждое выпадение осадков вызывало такие последствия, люди содрогались при виде первой капли. И медленно, очень медленно, в течение десятилетия учились потом без опаски подставлять лицо под дождевые струи. А вот мальчик радовался дождю. В глубине души каждого человека чистая вода – признак обновления и возрождения.

Стерва тоже любуется неспешным течением. Посередине челнока, прислонившись к борту и опустив руки в прохладный поток. Сегодня ей уже лучше, спала горячка, охватившая девушку после ранения и мучившая всю ночь. Помогли ли лекарства, выбранные Ключником наугад, или крепкий организм сам справился, кто его знает? Рахан утром размотал тряпки, осмотрел струпья, удовлетворенно хмыкнул и сменил повязку.

– Нормально.

– Шрамы страшные будут?

– Жить останешься.

Сейчас он клевал носом на корме, склонив голову после ночи у руля. Нипочем моросящий дождь, капюшон защищает от воды и скрывает изуродованное лицо. Вчера на рассвете, в робких лучах восходящего солнца, выбравшийся из леса Ключник выглядел несколько обескураженно. Не ответил на вопросы, молча подхватил пожитки, проследовал к сходням, отвязал лодку покрепче и устроился у кормила. Всем видом показал, что рассиживаться и ждать кого бы то ни было не намерен. Ванко со Стервой бегом бросились к суденышку.

Только отчалив и удалившись на приличное расстояние, Рахан позволил себе пояснить девушке:

– Волки.

– Что?!

– Волки. Волколаки.

– Много?

– Трое. Может, больше.

– Не может быть. Как же ты ушел?

– Просто. Развернулся и ушел.

– Так не бывает.

– Знаю. Они стояли и смотрели, рычали, – Ключник покачал головой, – недовольные, как будто подгоняли.

Стерва недоверчиво посмотрела на солдата:

– Где Краб?

– Он остался. На завтрак.

– А оружие?

– Не дали подойти.

– Странно, никогда не слышала, чтобы они добычу отпустили.

– Рахан, ты от них во второй раз ушел? – встрял Ванко.

– Да ну? – Наемница заинтересовалась.

– Было. Зимой, ночью. Вели. Играли, как с мышью. Или гнали. Не поймешь – то обложат, то вытесняют, за ноги хватали вполсилы. Пока я огрызаться не начал. Убил… нескольких. Тогда они озверели – откуда ни возьмись целая свора. Я с обрыва прыгнул. Так и не понял – сам спасся или все-таки выпустили.

Ключник поежился. Неприятные воспоминания даже для, казалось бы, лишенного чувств солдата: как задавленный копошащейся массой, ломающей клыки о прочный доспех, с трудом, по дюйму, оставляя за собой след из крови, не только своей, полз он по снегу, задыхаясь и с каждым клацанием челюстей лишаясь куска собственной плоти. Он двигался к обрыву, крутым двадцатиметровым утесом нависавшему над скованной льдом рекой. И там, на краю бездны, он, окровавленный кусок мяса, раздираемый болью, взмахивает ножом, отбрасывает последним усилием несколько урчащих тел, подминает под себя крупного волка и хрипло смеется. Шаг – и он уходит. Вниз. Удары о промерзшие камни, сначала немного амортизированные сжатым в руках мохнатым туловищем, потом иссеченные ладони расслабляются, и уже ничто не защищает в неконтролируемом падении. Треск костей. Тело отказывается группироваться. Короткая дорога длиною в двадцать метров. Высотою в двадцать метров. Мгновенья, но каждый встреченный камень – яркая вспышка на растянувшемся пути. Вышибает дух соприкосновение со льдом. Облегчение – можно приоткрыть рот и выплюнуть режущие язык осколки зубов. Пронзительный шум в сочащихся кровью ушах и где-то далеко, в недосягаемой высоте, разочарованный вой. Протяжный вой – последний звук в угасающем сознании…

– Да, странные твари, – Стерва прерывает ход его мыслей. – Так это они тебя так? Да ты счастливчик. Знаешь, как называют их на юге? Адские Гончие.

Адские Гончие… Божьи Овчарки… Не слишком ли противоречивы имена? А стоит ли вдумываться в такие мелочи? Дремлющему сейчас калеке, например, все равно, как именуют тварей, что до кости вонзали зубы в его конечности. И уж тем более не станет он разглагольствовать, во благо это или во зло кому бы то ни было. Оставим философам, нежащимся в благополучии и привыкшим делить мир на черное и белое, размышлять над подобными странностями. Тем же, смысл существования которых сводится лишь к выживанию, невдомек. Они не знают ведомого маленькой сове, сидящей на мохнатой ветке склоненного над водой дерева и внимательно, осознанно наблюдающей за неторопливым скольжением судна с тремя пассажирами, не знают, что нет преисподней, как нет и эдема, что послесмертие всем одно, за исключением лишенных этого дара несчастных, и что роль в собственном упокоении каждый выбирает сам.

Позвольте… сова? Леса уже почти два десятилетия не наполнялись привычным птичьим пением, хозяева небес – драконы, парящие в недосягаемой высоте, и никто не смеет соревноваться с ними, ни одной твари больше не дано права опираться лишь на воздух. А тут – сова. Впрочем, Стерва, заметь она это странное создание, не придала бы этому значения – так, сидит на ветке очередная прихоть сошедшей с ума природы. Ключник же спит, и нет ему дела до этого маленького посланника из прошлого, поэтому оставим без внимания, в тайне присутствие пернатого наблюдателя.

– Давно он с вами? – наемница спрашивает мальчика вполголоса, чтобы не потревожить сон кормчего.

– Недавно, в конце зимы, вышел ночью к хутору.

– А подрали его когда?

– Тогда и подрали. Все думали – умрет. Отец потом говорил: как на собаке зажило.

– Да, рубцы-то на свежие совсем не похожи…

Стерва задумчиво посмотрела на спящего. А ведь мир действительно полон ужасных существ, и где гарантии, что ночные бредни не имеют под собой ни слова истины? Вдруг истории об оборотнях, вампирах и прочей нечисти не просто страшилки для темных поселян?

– Мальчик, а его ведь волколаки покусали.

Ванко вздрогнул. Да, рассказы об укушенных на хуторе слышали, но серьезно к ним никто не относился, а применительно к Ключнику вообще не упоминали. О сверхъестественных свойствах лесных обитателей, с другой стороны, говорили уверенно и сомнению тоже не подвергали. Вот так так… Мало мальчику одной загадки.

– Как он себя вел, ничего необычного? – еще тише говорит Стерва.

– Раненый – лежал без сознания, потом… разговаривал мало, в стороне держался, очень слабый был, – паренек будто оправдывался, защищая друга.

– А когда напали, когда он дрался, как это происходило? – настаивает наемница.

– Ну… он с ножами хорошо может, и так, и метает метко, из самострела стрелял…

Ванко запнулся, вспомнив недавний ужас – склонившегося над трупом Рахана, черпающего ладонью кровь вперемешку с расщепленной костью и склизкими желтовато-серыми комками. Но то ведь способ маскировки, не более, так?

– Что? – оживилась Стерва.

Мальчик рассказал, она лишь уважительно кивнула:

– Толково. Ладно, что там, все равно мы с тобой в этом ничего не смыслим. Может, и правда – сказки, кто его разберет. В нормальной драке, без уловок, он, увечный, серьезной опасности представлять не должен, так что поживем – увидим.

Нельзя сказать, что вчерашние события не оставили след в душе мальчика. Гибель отца, братьев, друзей, уничтожение хутора – от этого щемило сердце и временами так накатывало, что хотелось кричать, но все слезы были выплаканы накануне, детям дано легче переносить горечь утрат. Вдобавок присутствие рядом Ключника однозначно действовало успокаивающе, за последнее время калека прочно вошел в жизнь и стал близким и родным человеком. Общение со Стервой тоже могло скрасить горесть, если бы не один момент. Вопрос давно вертелся на языке, страшно не хотелось его задавать, но Ванко решился:

– С… терва, – почему-то тяжело давалась такое обращение к девушке, – ты, это… ну… живая?

– В смысле?

– Не мертвая? Тогда, на ярмарке…

– А! – Наемница неожиданно звонко рассмеялась. – Повезло тебе с компанией – оборотень и нежить… Не бойся, никого там не убили, это было… представление. Для черни.