внешней политике. Военная мощь концентрировалась в арсеналах все меньшего числа великих держав, которые, за исключением Японии после 1880 г., географически находились на Севере, а культурно - на "Западе". При всех региональных различиях в силах, благодаря которым, например, Египет при Мухаммеде Али представлялся военным фактором, заслуживающим серьезного уважения, впервые за многие века ни одна страна Африки, мусульманского мира или Евразии к востоку от России не была в состоянии защитить свои границы или спроецировать свою мощь за пределы собственных национальных или имперских границ. Османская империя окончательно утратила эту способность после войны с Россией в 1877-78 гг. Бразилия тоже была сильной региональной державой, но не более того.
В эпоху, когда миграция, торговля, валютная координация и перевод капитала связывали страны мира, глобального политического порядка не возникло. Самая обширная из европейских империй, хотя и занимала какое-то время доминирующее положение в экономике и была нормативно принята многими в качестве образца, была далека от того, чтобы стать универсальной империей, создавшей свой собственный особый порядок. В 1814-15 гг. европейские великие державы согласовали между собой на удивление удачную формулу мира. Но среди тех же держав как империй с заморскими интересами царило нечто близкое к анархии, хотя больших межимперских войн не было, а противостояние Франции и Великобритании, обозначившееся в XVIII веке вплоть до битвы при Ватерлоо, больше никогда не выливалось в военные конфликты.
Старые региональные порядки, существовавшие с незапамятных времен, были растворены и поглощены чем-то новым. Индийский государственный порядок трансформировался в геополитические модели Британской Индии. Древний китайский порядок, доведенный до совершенства династией Цин в XVIII в., отступил и частично угас, поскольку традиционная периферия, платившая дань, поддалась иностранной колонизации. У Японии еще не было ни воли, ни сил для формирования нового порядка; это должно было произойти только после 1931 г., и все закончилось бы в течение четырнадцати лет с неисчислимыми человеческими жертвами. Таким образом, за пределами системы Венского конгресса, да и в Европе после Крымской войны, царила своего рода управляемая анархия. Господствующей идеологией в 1900 г. стал международный либерализм, имеющий расистские, социал-дарвинистские корни. Регулирование достигло успехов в дополитической сфере, исходя из частных, а иногда и технико-административных инициатив, направленных на международное единство, солидарность и гармонию. Все это не смогло предотвратить Великую войну, и уже через десять лет после ее окончания вновь стали угасать надежды на то, что уроки войны усвоены и жизнеспособный мир возможен.
ГЛАВА
X
. Революции
1. Революции - снизу, сверху, с неожиданных направлений
Политика XIX века, как никакая другая эпоха, была революционной политикой. Она не защищала "вековые права", а, устремляясь в будущее, возводила конкретные интересы, например, интересы класса или классовой коалиции, в ранг интересов нации или даже всего человечества. "Революция" стала центральной идеей политической мысли Европы, послужив мерилом, впервые разделившим левых и правых. Весь долгий девятнадцатый век был веком революций, о чем свидетельствует взгляд на политическую карту. В период с 1783 г., когда крупнейшая в мире республика Северная Америка обрела независимость, до почти мирового кризиса в конце Первой мировой войны со сцены исчезли некоторые из самых старых и мощных государственных организмов: британские и испанские колониальные государства в Америке (или, по крайней мере, к югу от Канады), древний режим династии Бурбонов во Франции, монархии в Китае, Иране, Османской империи, царской империи, Австро-Венгрии, Германии. Революционные потрясения происходили после 1865 г. на юге США, после 1868 г. в Японии и везде, где колониальная держава заменяла коренное население формой прямого правления. В каждом из этих случаев происходило нечто большее, чем просто смена государственных кадров в рамках неизменной институциональной структуры. Возникали новые политические порядки с новыми основаниями легитимности. Возврат к прежнему миру был невозможен, дореволюционные условия нигде не восстанавливались.
Рождение Соединенных Штатов Америки в 1783 году стало первым основанием государства нового типа. Революционные волнения, приведшие к этому событию, а вместе с ним, по сути, и Эпоха революций, начались в середине 1760-х годов. Эпоха революции или революций? Можно привести веские аргументы в пользу того или иного варианта. Взгляд, основанный на философии истории, предпочитает существительное в единственном числе, структурный подход - во множественном. Те, кто инициировал или пережил революции в Америке и во Франции , видели прежде всего необычность нового; события в Филадельфии в 1776 г., когда тринадцать колоний объявили о своей независимости от британской короны, и спонтанное возникновение Национального собрания во Франции в июне 1789 г. казались не имеющими аналогов ни в одну эпоху. Если предыдущие насильственные перевороты приводили лишь к внешнему изменению существующего положения вещей, то американская и французская революции расширили горизонты эпохи, открыв путь линейного прогресса, впервые обосновав социальные отношения на принципе формального равенства, сняв груз традиций и королевской харизмы, создав систему правил, обеспечивающую ответственность политического руководства перед обществом граждан. Эти две революции эпохи Просвещения, как бы они ни отличались друг от друга по своим целям, ознаменовали наступление политического модерна. С этого момента защитники существующего порядка несли на себе клеймо старых и отживших, реакционеров и контрреволюционеров, а в противном случае им приходилось переквалифицировать свою позицию в "консервативную".
Обе революции, хотя французская в большей степени, чем американская, поляризовались по новым разделительным линиям: уже не между элитными фракциями или религиозными группами, а между конкурирующими мировоззрениями. В то же время в противоречии, которое никогда не будет преодолено, они выдвинули требование человеческого примирения, «надежду на освобождение всего человечества через революцию». Томас Пейн уже в 1776 г. задал этот новый тон, соединив излюбленную тему европейского Просвещения - движение человечества вперед - с локальным протестом британского подданного. «Дело Америки, - писал он, - в значительной степени является делом всего человечества». 2 С тех пор то, что Ханна Арендт назвала «пафосом совершенно нового начала» и претензией на то, чтобы представлять нечто большее, чем корыстные интересы протестующих, стало частью каждой самозваной революции. В этом смысле революция - это локальное событие с претензией на универсальность. И каждая революция в каком-то смысле подражательна: она питается потенциалом идей, впервые воплотившихся в жизнь в 1776 и 1789 годах.
Такая философская концепция революции, безусловно, очень узка, и она становится еще более узкой, если настаивать на том, что каждая подлинная революция должна происходить под знаменем свободы и служить делу прогресса. Это также означало бы обобщение претензии на универсальность, которая была придумана на Западе и аналогов которой нет нигде. Более широкий круг случаев подпадает под концепцию, которая опирается не на цели, не на философские
