спешили с работой, и движение было большое. Мешко велел позвать к себе Ружану.
Кажется, что старая дама уже ждала, что ее позовут, так как была наряжена несмотря на раннее утро во все свои любимые безделушки.
— Что это у вас происходит? — спросил Мешко.
— Ах, милостивый князь, — низко кланяясь и подходя совсем близко, как для интимной беседы, сказала Ружана, — что у нас делается?… Право, я теряю голову, сама не знаю… Тут смута… Вчера приехали чехи к милостивой княгине, долго с ними разговаривали наедине. Это не в моих привычках подслушивать… не имею понятия, о чем говорили… Шептались долго-долго, а затем милостивая госпожа вышла и распорядилась все свое, что привезла из Праги, запаковать в сундуки и связывать все в узлы… все… Князь может догадаться, что это обозначает? Я только стою и смотрю… у княгини есть свои чешские дамы, которым она все доверяет… на меня не изволит даже посмотреть… Никогда ничего я не знаю…
Ружана в отчаянии ломала руки.
Мешко посмотрел на нее и кивком головы отпустил. Он с нетерпением ждал прихода Дубравки и надеялся, что она ему объяснит значение всех этих приготовлений в дорогу. На самом деле, час спустя, вошла в комнату княгиня, но не веселая и жизнерадостная, как обыкновенно, а грустная, нервная и взволнованная.
Мешко указал рукой на двор, где лежали приготовленные сундуки и вьюки, как бы спрашивая Дубравку, что все это значит?
Дубравка на него посмотрела.
— Да, я посылала к отцу в Прагу с просьбой прислать за мной… Хочу вернуться домой. Мне здесь дольше оставаться нельзя.
Она на минуту задумалась, а затем, глядя на мужа, продолжала:
— Мне стыдно… Видите, я все еще ношу девичий венок, потому что ни торжественного крещения, ни обряда венчания не было. Поэтому я не имею права назвать себя твоей женой. В глазах христиан дочь Болеслава только твоя возлюбленная, как все эти Лилии и Любуши… а дочь Болеслава Лютого и внучка Пшемыс-лавов ею быть не может и не будет! Предпочитаю вернуться к отцу, чем переносить этот стыд и жить среди язычников. Уеду домой! — еще раз повторила она.
Мешко стоял огорченный и не знал даже, как ей возразить. Дубравка еле удерживалась, чтобы не плакать.
— Нет, вы не уедете! — сказал Мешко. — Пришлось бы вашему отцу прислать все свое войско, иначе я вас не отпущу!
— Тогда я убегу, а так жить не буду и стыдно мне, и грех! — прибавила Дубравка.
Князь, пожав плечами, сел на ложе и задумался.
— Ведь я вам дал слово и сдержу его, — отозвался Мешко. — Я знаю, что делаю.
— И я знаю, что делаю и чего требую… я покорно ждала… а теперь пришло время назвать меня женою или отпустить обратно домой.
Князь медленно поднялся со своего места, задумался о чем-то, а затем, подойдя к плачущей княгине, сказал:
— Когда обратно прилетят ласточки, все кумирни падут, и в Гнезне воздвигнем первый костел. Когда ласточки вернутся, — повторил он.
У Дубравки радостно блеснули глаза, и она, как ребенок, хлопнула в ладоши.
— Поклянись твоим новым Богом, поклянись Христом, карающим вероломных, — воскликнула она, и, снимая с шеи крестик, подала ему его, — поклянись!
— Клянусь! — ответил Мешко.
Дубравка стала его благодарить; князь, нахмурившись, стоял, не говоря больше ни слова.
С того дня начались приготовления к торжественному крещению.
Чешские послы, которых отослали обратно в Прагу, должны были вернуться к Мешку вместе с прилетом ласточек, в сопровождении благочестивого священника Боговида, который должен был торжественно крестить Мешка.
В Гнезне, где уже строился первый костел, кипела работа, спешили его закончить к весне: там должны были крестить князя. Между тем отец Иордан, Власт и другие старались к этому времени собрать как можно более новообращенных, которых решили крестить в тот же день, что и Мешка.
В замок в Гнезне свозили белые платья и все нужное для этого памятного дня. Было решено, что в тот же день все остальные кумирни, идолы в лесах и на распутьях и священные рощи будут истреблены и сожжены.
Кумирня, что стояла около замка на Цыбине, тоже была уничтожена в присутствии всех жителей. Но никто уже не смел восставать против этого, так как не только весь двор, но и войско было обращено в христианство.
В этот же день отец Иордан освятил место, где в скором времени должны были построить церковь. Все это происходило явно, на глазах всего народа; о жрецах и гуслярах как будто забыли; они исчезли куда-то, и никто их больше не видел. В стране было тихо, а люд молчал, и священники спокойно ходили в народ, стараясь их обратить, но оказалось, что только знатные охотно слушали их, гостеприимно принимали у себя, беднейший же класс относился к ним с полным равнодушием, и в этой среде случаи обращения в христианство были весьма редки.
С прилетом первой ласточки из Праги явилось посольство в сопровождении старого священника Боговида.
Дубравка пешком вышла ему навстречу, и Мешко принял его с подобающим его сану почтением. В первых числах марта весь двор, войско, все христиане и те, которые должны были креститься, поехали в Гнезно.
Кортеж отличался необыкновенной пышностью и торжественностью, но дорога, по которой он следовал в Гнезно, была совершенно пуста. Встречавшиеся кое-где по пути следы язычества уничтожали, а на их месте водружали кресты.
Везде на распутьях и у священных ручьев, где раньше приносились жертвы языческим идолам, ставили эти эмблемы новой веры. Нигде народ не смел стать на защиту старых богов. При виде этого кортежа и чешского войска народ бежал с полей и скрывался в лесах, исключительно этим выражая свой протест.
Насыпь, окружавшая замок в Гнезне, и все дворы были запружены народом. Все, желавшие перейти в христианство, собрались там: земледельцы, вельможи, жупаны, все войско и, наконец, те из народа, которых удалось обратить или просто уговорить принять новую веру. Этим последним были подарены специально сшитые белые платья, в которые они переоделись в знак своего обновления.
Так как нельзя было вместить всех в костеле, то священники обходили валы, на которых стоял народ, окропляли людей святой водой и давали им новые имена. Более знатные поляне имели крестными родителями Дубравку и чешских вельмож. В самом конце, перед нововоздвигнутым алтарем и в не совсем законченном храме, для которого Боговид привез из Праги мощи, был крещен Мешко, а затем княжескую чету торжественно обвенчали… Сыдбор и Горка приняли крещение вместе с князем.
Этот день закончился пышным пиром; над костелом был воздвигнут первый крест, который
