он весь вышел? — поинтересовался я.
— А ты этой хохмы не знаешь? — неожиданно оживился Дух.
— Да, нет. Откуда? Я у вас тут проездом — без году неделя!
Ломонос положил поводья под зад и развернулся ко мне лицом. Я с опаской посмотрел вниз. Ломонос, уловив это движение, поспешил меня успокоить:
— Ты это — не боись, не сверзимся. Коняшки своё дело знают! — Ломонос даже лучился от осознания того, что нашел благодарного слушателя, поскольку в замке Марены эту историю знали все, до распоследнего бесёнка. — Таки вот, — продолжил он свой рассказ, — это еще до нашего заточения было. Пошли мы как-то с Опокой, значит, хозяйство Мары-Зимы посмотреть-проведать: ну там, везде ли снега намело, сугробы ли вдосталь, на реках лёд стало бы на крепость испытать… Дошли, стал быть, до просеки лесной. Слышь, с одной стороны бубенчик, а с другой колокольчик. С бубенчиком сермяга мужик в санях за дровами едет, а с колокольчиком — боярин знатный. На сермяге зипун ветхий надет, весь в дырах и прорехах, а боярин в шубе собольей в санях развалился…
Постепенно, по мере продвижения байки Ломоноса к завязке, у меня «просыпалось» стойкое узнавание будущего сюжета. Я уже и не удивлялся, что любая сказка, любой бородатый анекдот, имел под собой вполне реальную основу. А людская молва могла пронести её буквально через века, передавая из уст в уста.
— Так вот, — не прерываясь, продолжал трепаться Ломонос, — этот балбес, Опока, мне и говорит: эх, братец, кабы каждый смертный был в таком зипуне, так и работать нам куда сподручней было! А ума-то у бедолаги — вон, твой кот и то больше наплакал. Вот я ему и говорю: а давай на спор, что я боярина и в такой одёже заморожу до смерти, а ты этого лапотника не перемогёшь. Ну, ударили по рукам, значица. Я к своему толстому боярину, а он к мужику-сермяге. Я сани боярские догнал и шасть к боярину под шубу. Ну, и давай его там морозить. Бедолага до того много на себя одёжек напялил, что ему даже пошевелиться трудно было. Так и замерз ни за медный грошик!
— Ага-ага, — покивал я, чтобы хоть как-то показать заинтересованность, в общем-то давно известной мне истории. Жуть, как соскучился Ломонос по «новым ушам». Не обламывать же его? — И что твой коллега? Опока, — пояснил я, поскольку термин «коллега» был Ломоносу незнаком.
— А Опока, стало быть, тоже догнал своего мужика, и к нему под зипунок рваный сходу заскочил. Мужичишка ехал, ехал, чуйствует, замерзать начал. Сани остановил, соскочил, попрыгал, себя по бокам похлопал. Согреться, стал быть, не могёт — Опока его от души щиплет. Достал тогда мужик топор из саней и давай деревья в лесу валить. Да так разошелся-разогрелся, что и зипунок свой рваный скинул. Топором машет, а с него пар клубами валѝт. Холод страшный — аж деревья стонуть и трещать! А мужику хоть бы хны. А Опока, лупень, его зипунок ветхий морозит. Тот уже колом стоит, а Опока радуется: наденет мужик зипун, тут ему и конец! До того он зипунок проморозил.
Я с интересом наблюдал за раскрасневшимся Ломоносом. Ведь, и не человек это — Стихийный Дух, а ничто человеческое ему не чуждо. Вона, как языком метет! Да и рассказчик из него знатный. Я, даже зная, чем окончится эта нехитрая история, поневоле втянулся — уж очень эмоционально у него получалось.
— Мужик дрова нарубил, хвать зипун и об дерево, — Ломонос даже руками отчаянно жестикулировал, чтобы, значит, поэффектнее до меня донести. — Ух, — говорит, — как застыл, надобно его размять! И, обухом топора давай тот зипун колотить. После этого взял и на разгорячённое тело натянул. Тут Опоке и конец пришел — расплавился, как кусок льда на весеннем солнце. Только спор я выиграл на свою голову, — в сердцах сплюнул Ломонос, — теперь я и его работу на себе волоку. Благо, Коняшек нечасто выгуливать приходится. О, смотри-ка, старый, к Запретной Полосе подкатили! Ты это, шапку держи, да не урони…
А у меня в голове на эти слова неожиданно вдарила «Дорожная» «Бригады С»[1], пришедшаяся на данный момент как нельзя в тему:
Эй, ямщик, поворачивай к черту!
Видишь, мигают не наши огни.
Эй, братан! Поворачивай к черту!
Шапку держи, да вожжи не урони.
Здесь же елок повалено,
Ох, не продерись!
А камней навалено, только держись!
Поворачивай к черту!
И когда баян с духовыми грянули забойный проигрыш (звучащий, правда, только у меня в голове), Ломонос, резко развернувшийся на облучке, вновь выхватил свой длинный кнут и громко стеганул им над белоснежными конскими спинами:
— Вывози, родныя-я-я! Держис-с-я-я, кто в Снежную Богиню верует!
С высоты птичьего полета мне была прекрасно видна полоса белёсого тумана, расползшаяся от небес до самой заснеженной земной тверди. Волшебные Лошадки, повинуясь твердой руке Стихийного Духа, сначала резко взяли вверх, а затем, под абсолютно немыслимым углом «провалились» вниз и круто пошли на снижение, постепенно набирая немыслимую скорость.
Ледяной ветер, обжигающий лицо, выл в ушах, заглушая что-то истошно верещавшего Ломоноса, продолжающего истерически нахлестывать лошадей. Мелкая и острая снежная крупа драла лицо острым наждаком. А все впереди слилось в одну серую снежную муть, настолько безумной оказалась скорость, набранная Волшебными Лошадьми. Куда уж там какому-нибудь скоростному болиду «Формулы 1» — разогнавшиеся Коняшки сделали бы его на трассе как стоячего!
Когда мы врубились в стену тумана, у меня неожиданно сперло в груди и перехватило дыхание. Подобные же ощущения я испытывал, пытаясь прорваться со свалки Артефактов сквозь клубящийся Мрак. У меня мелькнула догадка, что эти две «субстанции» имеют под собой одну и ту же основу, либо одного и того же создателя.
Точно так же начало мутиться сознание, и я решил перекинуться в своё Сумеречное состояние, чтобы не отдать концы и защитить Матроскина. Но не успел- в следующее мгновение чудесная повозка Зимы вылетела из ядовитого тумана на свободный простор, где светило яркое солнце на изумрудно-лазоревом небе.
Я резко вдохнул полной грудью опьяняющий свежий воздух, насыщенный кислородом и уже не такой ледяной, как в заповедных владениях Марены. Матроскин тоже судорожно хватал воздух раскрытой пастью, время от времени содрогаясь в рвотных приступах.
— Ты мне это, лохматый, санки-то не загадь! — поспешно предупредил Ломонос. — А то сам потом убираться будешь! Стану я еще блевотину кошачью оттирать!
Вот кому
