Шепот Ирины слышал я один, но ответы пса дешифратор доносил до всех. Все почему-то решили, что Ирина обманными ласковыми словечками подготавливает Мизара к опасному путешествию в прошлое. Но я хорошо знал, что пес, прошедший выучку у Лусина, сдал человеческую историю на собачью пятерку — по шкале для псов с высоким интеллектом — и в иллюзиях не нуждался. Мы так и уславливались с Ириной: подготовка Мизара будет состоять в объяснении важности его роли, а не в прельщении радостями путешествия в прошлое.
— Ирина! — сказал я тихо. — Ирина, обернись!
Она медленно поднялась с колен. У нее были странные глаза. Она сказала:
— Адмирал, вы позволите мне уйти с Мизаром? Я люблю его.
Я сжал ее руку так сильно, что она охнула. Боль она еще способна была чувствовать.
— Ирина, ты не любишь Мизара! Ты любишь Эллона, Ирина.
Она с таким напряжением вслушивалась, что несколько мгновений стояла с раскрытым ртом. Никогда прежде она не разрешила бы себе такой глупой мины: Ирина была из женщин, которые прихорашиваются, даже когда берутся за грязную физическую работу.
— Эллона? — переспросила она нежным протяжным голоском. — Как я могу любить Эллона, если вы запретили? Я так послушна, адмирал, я так послушна!
— Глупости! Ты своенравна, а не послушна! — сердито прошептал я. — А сейчас ты нездорова. Тебе невесть что вообразилось. Ты пойдешь отдыхать, Ирина.
— Вы думаете, я не люблю Мизара? — спросила она с сомнением.
— Ты его любишь, конечно. Я его тоже люблю, и мама твоя его любит, и Мэри… Этого недостаточно для совместного путешествия в прошлое.
— Я недостаточно люблю тебя, Мизар, — сказала она покорно. — Мне вообразилось, будто я тебя больше всех люблю. Я такая послушная, Мизар! — Она вдруг с тоской заломила руки. — Ах, адмирал, разрешите мне кого-нибудь полюбить!
Я подозвал Ольгу. С ней подошли Олег и Мэри. У Ирины изменилось лицо, когда она увидела Олега. Она простонала, отстраняясь руками:
— Не ты, не ты! Ты променял меня на экспедицию, где погибнешь.
— Ирина, приди в себя! — сказал он, очень бледный. — Вспомни наш разговор на базе! Ты ведь сама попросилась в экспедицию. Мы вместе на корабле, Ирина! Ты не осталась в Персее.
Она заплакала, спрятав лицо на груди матери. Я сказал:
— Ольга, отведи ее к себе, И не отходи от нее. Боюсь, у нее тяжелейшее расстройство.
Пока мы шептались, стоя кучкой около Мизара, Эллон ждал у открытого люка. Но когда Ольга, обняв дочь, стала вместе с Мэри уводить ее, Эллон раздраженно крикнул:
— Люди, не хватит ли шушукаться? Трансформатор времени перегревается на холостом ходу! Или вы хотите, чтобы мы все взрывом вылетели в будущее? Кто поведет Мизара?
— Я поведу Мизара, — ответил я, и, как Ирина, опустился рядом с ним на колени и ласково провел рукой по густой шерсти. — Мизар, друг мой, — сказал я. — Дело не в том, чтобы побегать и полаять в лесу. Предстоит неслыханный эксперимент, и если он удастся, мы все спасены. Готов ли ты помочь нашему спасению?
— Веди меня, Эли, — мужественно прорычал он и лизнул мне руку.
Я подвел его к люку. Эллон хотел грубо схватить пса за загривок и швырнуть в отверстие, но я не дал. Мизар посмотрел на нас грустными глазами, громко пролаял: «Прощайте!» — и сам прыгнул в лаз. Эллон захлопнул люк и отошел к коллапсану. Трансформатор времени заработал.
И вскоре мы увидели, как пес исчезает. Он не растворялся, не уменьшался, не превращался в пятнышко, потом в точку, как почему-то мы ожидали. Он пропадал так же, как пропадал Оан, когда пытался бежать. Мизар становился из тела силуэтом. В трансформаторе было жарко, пес высунул язык, уставился на нас нестерпимо блестящими глазами. И когда тело его стало бледнеть, дольше всех сопротивлялись уходу в будущее глаза и язык. Настала минута, когда тела уже не было, а глаза еще оставались и сверкали на нас, и язык мотался, самостоятельно живя. А потом и глаза потускнели, а язык еще двигался — один бледнеющий, пропадающий, живой и в самый последний момент исчезновения язык!
Пса больше не было. Прозрачный трансформатор времени опустел.
— Мизар в будущем! — воскликнул Эллон, отходя от коллапсана. — В самом близком будущем, в какой-то тысяче лет по вашему счету. Пусть он там потушится в жару расплавленного времени! — Эллон захохотал: я содрогнулся от жестокости смеха.
— Сколько времени он пробудет в будущем, Эллон?
— Всего лишь час, адмирал, всего лишь час! А потом я выключу коллапсан, и твой пес вывалится в наше время, как, помнишь, Оан вывалился из далекого будущего, куда старался улизнуть.
Было очень неприятно глядеть на ликование демиурга. Даже радость экспериментатора, совершившего важное открытие, не должна была гасить тревоги за бедного пса. И еще меня покоробило, что Эллон остался безучастным к болезни Ирины. Олег ушел. Меня взял под руку Ромеро:
— Не хотите ли посмотреть, как идет возвращение в сознание МУМ «Козерога?»
Разлаженная машина стояла в дальнем от трансформатора времени углу. Я спросил, что машина думает о путешествии во времени и есть ли надежда, что Мизар благополучно вернется из будущего. МУМ пропела все тем же мелодичным голосом:
Это было давно. Я не помню, когда это было.Пронеслись, как виденья, и канули в вечность года.Утомленное сердце о прошлом давно позабыло,Это было давно. Я не помню, когда это было.Может быть — никогда!
— Ответ не осмысленный, но и не совсем бессмысленный, — заметил я. — И стихи несколько лучше той чуши, которую она несла.
— Стихи, между прочим, называются «Памяти Шопена». Не знаю, известен ли он вам, Эли. А что машина вспомнила о памяти, может означать только то, что к ней возвращается сознание. Первое и важнейшее свойство сознания — память! Ах, великолепный Эли, великолепный Эли, знаете ли вы, какую власть имеет память над мыслящим разумом? Память — единственная гарантия бессмертия, катализатор, превращающий любой миг в вечность, консервирующий трепетное мгновение навсегда неизбывным и нетленным!
Выспренности Ромеро не занимать, но так он еще не разговаривал со мной.
— Что за ода воспоминанию, Павел!
— Сегодня ночью ко мне пришла ваша сестра, Эли. Не делайте испуганных глаз, друг мой, я пока не спятил. Я знаю, что Вера давно умерла, и перед отъездом с Земли посетил ее прах в Пантеоне. Она была со мной в моем воспоминании, только в моем воспоминании! Сама моя жизнь вдруг стала воспоминанием о моей жизни, — и это было так прекрасно, шурин! Мы ведь с Верой поссорились, вы это хорошо знаете, вы все знаете, адмирал, нет, вы еще не были адмиралом, вы были юношей… И я догнал Веру на Плутоне, и вошел к ней в гостиницу, ту, где мы уже были с ней, в том же номере, Эли… И упал перед ней на колени, и целовал ее ноги, и она упала на колени тоже, и плакала, и целовала меня, и так бесконечно радовалась, что я вернулся, что она может простить меня… Эли, друг мой, шурин мой, я так благодарен вам за приказ помчаться за вашей сестрой, вы меня возродили к жизни. Мы стояли друг перед другом на коленях, это было, наверно, смешно, если смотреть со стороны, но мы так радовались и так плакали, и так целовали друг друга, и это было сегодня ночью, счастливой сегодняшней ночью, Эли!
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
