доме предместья Царьграда – оно называлось Маманта. Здесь стояла царская усадьба, в которой сами цари никогда не бывали, окруженная садом и разными посадками, а вокруг довольно большое селение. Воинские дома построили лет сто назад, по указу тогдашнего царя Льва, для наемников из Северных Стран, для которых он создал особую дружину – этерию. О том, что здесь много норманнов, Асмунд знал: греки, ищущие охотников повоевать за деньги, добирались аж до Хольмгарда. От прославленной роскоши Греческого царства здесь не было и следа: угрюмые каменные строения, клети с голыми стенами и без печей. Вдоль стен тянулись лежанки в два яруса – в каждой клети человек на двадцать. Питались послы и их отроки заодно со стратиотами – кашей, всяческой рыбой, иногда копченым мясом. И то, как им объяснил царев муж по имени Лука, доставивший их сюда от пристани Боспория, это была большая милость василевсов – ведь пока договора нет, кормить послов греки не обязаны.
Войдя в воинский дом – «стратонес» по-гречески – русы оказались как в узилище, ибо страже было велено их отсюда не выпускать.
– Таков порядок, – на чистом северном языке объяснил им десятский, по-здешнему – декарх, по имени Кетиллёг, родом с Готланда. – Когда приезжают послы, их помещают в особый дом, и «львы»[126] стерегут их, а когда кто-то из кейсаровых людей желает с ними повидаться – провожают, куда велено, а потом возвращают обратно.
– Но как они смеют так обращаться со свободными знатными людьми! – возмутился поначалу Асмунд. – Еще бы в железо заковали! Мы что – разбойники?
– А кто же вы? – расхохотался Кетиллёг. – Может, епископы? Вы же русы, а русы и разбойники – для здешних одно и то же. Мы делимся для них на две породы: дикие варвары – которые приходят грабить, и прирученные варвары, которых греки нанимают на службу за серебро. Я вот уже перешел в прирученные, даже принял крест, и теперь мне доверяют. У меня в кошеле кое-что звенит, могу в свой свободный день съездить в Город, прогуляться по Месе, и в харчевне посидеть с ребятами, и вина выпить, и к девчонкам зайти. А вы для них что волки из леса. Сидите и не щелкайте зубами, а то и правда в железо закуют.
– Но не обижайся – если приедет епископ, скажем, из саксов, с ним поступят точно так же, – добавил другой десятский, Ари. – Здесь чужим не положено ходить без присмотра. Особенно с такими рожами, как у нас! Это у себя дома разные могучие вожди считают, будто сидят на соседнем престоле с Одином и весь свет молится на их нечесаные бороды, а здесь им быстро объяснят, кто правит земным миром. И небесным заодно.
За три дня Асмунд возненавидел и стратонес, и греческую чечевицу, и похлебку из капусты, от которой только урчало в животе, и двор, где от скуки упражнялся заодно со стратиотами. Тех сейчас было не много – большинство отправилось воевать с сарацинами, как во всякое лето. Только эти упражнения несколько развеяли его скуку и негодование: любопытно было посмотреть греческое оружие, доспехи, приемы, которыми со всем этим управлялись. Запоминал слова: лорикий – кольчуга, кавадий – стеганый поддоспешник, клибанион – пластинчатый панцирь, скута – продолговатый щит, туреос – небольшой круглый щит, спата – тяжелый меч, парамирион – однолезвийный меч с рукоятью иного вида, контарион – длинная пика против конницы…
Однако в первый раз греческие чины приняли русов довольно быстро. Едва неделя прошла, как за ними явились два десятка царских хирдманов в клибанионах и повезли – только троих послов, без отроков, – вдоль Босфора на юг, к Царьграду. Даже не позволили взять с собой купцов, чтобы переводить: сказали, что у асикрита есть свой толмач. Высадив с южной стороны мыса, завели в огромный каменный дом, что стоял прямо за стеной. Вход охраняли два каменных пса, у которых на шее росла густая шерсть. Асмунд знал, что от каменных зверей вреда быть не может, и все же прошел между ними не без тайного детского опасения – а что, если вдруг…
Не показывая смятения, Асмунд следовал за провожатыми по гладким каменным полам. Как можно на самом деле жить в таких избах, с такимим-то огромными окнами, что хоть человек пролезет?
– Как они здесь топят? – по пути шепнул он Кольбрану, пройдя три покоя и не обнаружив ни одной печи либо хоть очага.
– Никак! – Кольбран показал на верхнюю часть серовато-белых стен: – Видишь, копоти нет.
– А как жить?
– Зимы у них не те, что наши. А летом среди камня прохладнее.
Асмунд и сам ощущал, как приятно после жары снаружи войти в прохладу, и все же среди камня с непривычки чувствовал себя неуютно.
Русов принял асикрит логофета дрома, по имени Лаврентий, по званию тоже спафарий, хотя без меча. Чернобородый мужчина, еще довольно молодой, с крупным носом и ранней лысиной, он сидел за столом, по которому было разложено множество желтоватых кожаных листов – расправленных и свернутых. С одной стороны за столиком поменьше устроился другой бородатый грек, одетый скромно и с писчей палочкой в руке. А возле стола стояла… какая-то старая, противная по виду баба с коротко остриженными непокрытыми волосами, одетая в мужскую рубаху и узкие порты. Асмунд воззрился на нее в изумлении, будто на оборотня. Едва рот не открыл.
Сидевший за столом грек что-то сказал.
– Мне доложили, что в Росии сменилась власть и вы приехали от нового архонта, – перевела баба на славянский.
Говорила она понятно, но и голос был какой-то странный: не мужской и не женский. Вефаст украдкой толкнул Асмунда локтем и многозначительно кивнул на грека за столом.
– Говори с ним! – шепнул он на северном языке. – Это кейсаров человек, а то – толмач. Он скопец. Не замечай его. Скажи: мы от конунга Ингвара…
– Мы прибыли от Ингвара, князя киевского и вождя руси, – по-славянски повторил Асмунд, стараясь подавить брезгливость и не замечать «бабы», которая оказалась бывшим мужиком. – Минувшей весной он по воле судьбы, с благословения наших богов и согласия всей русской дружины принял власть в Киеве и прислал сюда меня, своего родича, чтобы уведомить греческих царей и установить мир, дружбу и порядок торговли.
Речь он заготовил заранее и крепко заучил – теперь его это выручило.
– У вас есть грамота? – спросил грек за столом.
Новость, которая во владениях Вещего Олега сотрясла небеса, на него не произвела ни малейшего впечатления.
Грамоту Асмунд держал в руках, так что не заметить ее было сложно. Молодой посол протянул ее греку, но тот, не вставая, кивнул «бабе». Толмач шагнул к Асмунду; тот едва удержался, чтобы не отшатнуться – такое отвращение ему
