один.
В этот момент люди Корчака скакали уже на той стороне озера. Спешили поскорее оставить между собою и карательным отрядом как можно больше верст.
— Неудача, — огорчался Корчак. — Ни оружия, ничего. Отряд кто-то навел.
Гнали коней как бешеные. И только после долгого молчания Корчак продолжил:
— Ничего. Одного таки каюкнули.
Брона пожал плечами:
— Боюсь, что нет. Боюсь, что он останется жив.
— Ты что?
— Времени не было. Когда я ударил его — мне показалось... корд встретил железо.
— Брас-лет, — похолодел Корчак.
Брона молча скакал рядом с Корчаком. Он не жалел ни о чем.
«Воины Бога пришли за мной».
Он улыбнулся мрачно и погладил в темноте вороненый ствол штуцера.
Ярош недоуменно смотрел на Алеся, запачканного, с черными полосами под носом, видимо оставленными грязной рукой. Под спутанной чуприной дерзко горели длинные серые глаза.
— А солдаты?
— Да один я. Один. Вставайте. Они убежали.
Раубич увидел вспененный табун, жавшийся подальше от огня. Перед табуном стоял, прижав уши, большущий огненный жеребец и смотрел на пламя.
«Конь покойника Юрия. На нем он был, когда предупредил. Тогда, возле кургана. Нет, никогда не пошел бы пан Юрий в заговор.
И этот... Действительно, один. Прискакал и сдул их, как вихрем. И увидел его на земле, очумевшего. Еще, может, подумал, что упал в обморок, как баба».
Ярош почувствовал страшное унижение. Он, мужчина, с восемью слугами, с оружием в доме, попал в руки этим свиньям и целый час терпел издевательства, словно ожидая, что этот щенок явится на подмогу. Один, с бесполезной, как тросточка, двустволкой в руках. Мог бы действительно явиться с тросточкой — и вот так бы, как сейчас, нагло улыбался, не сомневаясь, что судьба за него.
«Прискакал на подмогу тому, кому «мстил презрением». Конечно, таким надо скакать на подмогу, разве они сами защитятся?»
— Вставайте. Они не ранили вас?
Ярош неожиданно легко поднялся, начал было обивать грязь с живота и колен и чуть не застонал.
Унижение рвало его на куски. «Один... Один... Боже мой, Господи мой Боже, упаси меня от позора... Упаси меня от этого спасения».
Если бы Алесь сказал то, что хотел сказать: «Поскорее, пан Ярош, могут возвратиться, а нас двое», — все, возможно, обошлось бы. Раубич увидел бы в его поступке простую смелость, желание помочь отцу девушки, которую любил.
Но он не сказал этого. Просто увидел глаза Яроша и страшно удивился. В глазах было что-то безмерное и страшное.
— Имеешь мою жизнь, — глухо бросил Раубич. — Надо будет — отдам.
— Зачем так?
— Я ее не хотел. Так разве не все равно, кому отдать?
— Пан Раубич...
— Я дорого дал бы, чтобы этой подмоги не было.
— Брезгуете брать из рук? — оскорбленный, спросил Загорский.
— Не беру подачек.
— Батька... — сделал последний шаг Алесь.
Может, Раубич и понял бы, если бы смотрел в глаза. Но он смотрел в сторону.
— Я ни о чем не просил. Ни вообще людей, ни лично вас.
Всадник кружился в море огня. И, ощущая, что и сам он такой, Алесь произнес:
— Извините... Если бы я знал, что это так, — я прислал бы вместо себя слугу... Я имел наглость подумать, что я сделаю это лучше его... Видимо, напрасно.
Голос был грустным и строгим.
— Лакею вы, видимо, не сказали бы то, что думаете обо мне: «Кто просил спасать? Дочь, знаете ли, спасать прискакал, ворон». Вы просто посчитали бы, что он прискакал из любви к Михалине, из уважения к вам, из простого сочувствия человека человеку, из естественного желания помочь... И по-братски поблагодарили его... Но я не лакей.
— Вы сегодня имеете право говорить мне все. Но потому я и не хотел жизни из ваших рук... И потому я взял жизнь из рук хлопа, разрезавшего мои веревки... — Раубич хотел хоть чем-нибудь поразить этого человека, посеять в нем хоть тень сомнения в том, что спас он. — Хлопы лучше вас, — закончил он.
— Вы уже считаете эти веревки своими? — грустно спросил Алесь. — Быстро привыкли. А хлопы действительно лучше... Лучше нас... Более высокородны и благодарны... Прощайте, Раубич.
И пошел к своему жеребцу. Боль за этого человека истязала его. Боль и, как ни странно, любовь, ведь мы любим тех, кого спасли. Но выше всего этого было понимание того, почему так сделал пан Ярош. Неожиданное, оно пришло в душу Загорского и озарило все, и боль стала еще сильнее, так как Алесь понял тщетность всякой попытки что-либо объяснить.
Пару раз он пробовал сесть и опять ставил ногу на землю. И лишь потом, собравшись с силами, вскинул тело на спину Дуба.
Молча тронулся со двора.
Табун медленно потянулся за ним, оставляя дом, в окнах которого скакали зарево, пламя и фигура посреди лужайки.
Одинокий всадник кружился в море огня...
Единство человеческое было потоптано... Жизнь себе шла да шла, словно ничего не случилось, и дед по-прежнему, но уже за себя и за покойного сына боролся как за наибольшую справедливость в освобождении людей.
Еще раньше император поручил генерал-адъютанту Якову Ростовцеву, подавшему когда-то свое предложение отмены, руководить подготовкой реформы, тем самым одобрив его мнение и дав понять, что проекты губернских комитетов устарели. Для редактирования их в марте были организованы вспомогательные учреждения при главном комитете — редакционные комиссии, тогда же засевшие за работу под руководством Николая Милютина.
Люди Милютина и он сам были все-таки лучше многих. Не либерализмом, а тем, что это были обыкновенные люди. Интересно, что могло бы случиться, если бы освобождение, пускай номинально, поручили бывшему шефу жандармов, а в то время председателю Государственного совета и комитета министров Алексею Орлову? От прошлого у него остались определенные наклонности, в современном было полное физическое и нравственное падение вплоть до того, что он молчал, ползал по полу и ел из поставленной на нем миски, как собака1. Неизвестно, что могло оправдать нахождение такого человека на высокой государственной должности. Тут не могло быть даже вопроса о декоруме, но это факт. Полный безумец, животное с замашками жандарма, больше года занимал этот пост. Не первый и не последний случай. И после этого кто-то мог говорить, что «История города Глупова» — пасквиль.
Так называемые «сливки общества», развращенные напрочь, обезумевшие от вырождения, тупые, руководили людьми, которые во всех отношениях были выше и лучше
