и нормальная. Подушечки абсолютно целы. И вы заметили? Запах же исчез! Потому что омертвевшей ткани больше нет. Я практически уверен, что начнется заживление.
Она бросила быстрый взгляд на рану:
– И вы считаете, что эти… эти кости зарастут?
– Конечно. – Я присыпал их моим верным сульфаниламидом. – Совсем прежней лапа не станет, но выглядеть будет терпимо.
Так и произошло. Времени потребовалось много, но новые здоровые ткани упорно нарастали, словно желая подтвердить правильность моего прогноза, и, когда много месяцев спустя Рок явился в приемную по поводу легкого конъюнктивита, он, по обыкновению, вежливо протянул мне лапу. Я столь же вежливо ее пожал и осмотрел. Верхняя поверхность была безволосой, гладкой и глянцевитой, но совершенно здоровой.
– Ведь совсем незаметно, правда? – спросила миссис Хаммонд.
– Абсолютно. Просто чудо. Небольшая проплешина, и все. И он даже не прихрамывает.
Миссис Хаммонд засмеялась:
– Да, нисколько. И знаете что? Он, по-моему, благодарен вам по-настоящему. Посмотрите только!
Наверное, знатоки психологии животных высмеют как нелепую фантазию ее предположение, будто сеттер понимал, что кое-чем мне обязан, и смеющаяся открытая пасть, высунутый язык, настойчиво протягиваемая лапа ничего подобного не означали.
Пусть так, но одно я знаю, одному рад: несмотря на все мучения, которым я его подвергал, Рок не затаил на меня зла.
А вот рассказывая о Тимме Баттеруортов, я опять возвращаюсь к оборотной стороне медали. Это был жесткошерстный фокстерьер, обитавший в Гимберовом дворе – одном из маленьких, мощенных булыжником проулков, которые ответвлялись от улицы Тренгейт, – и единственный случай, когда мне выпало его лечить, пришелся на время моего обеда.
Я вылез из машины и поднимался на крыльцо, когда увидел, что по улице стремглав бежит какая-то девчушка и отчаянно мне машет. Я подождал, и она, запыхавшись, остановилась у нижней ступеньки, глядя на меня перепуганными глазами.
– Я Уэнди Баттеруорт, – еле выговорила девочка. – Меня мама послала. Вы к нашему фоксу не сходите?
– А что с ним?
– Мама говорит, он чего-то нажрался.
– Отравился?
– Ага.
До их дома была сотня шагов, так что к машине я возвращаться не стал, а затрусил рядом с Уэнди, и через десяток секунд мы свернули под узкую арку двора. Наши бегущие шаги гулко отдались под сводом, и перед нами открылась картина, неизменно поражавшая меня в мои первые годы в Дарроуби, – миниатюрная улочка с теснящимися домишками, крохотными садиками, полукруглыми окнами, заглядывающими друг в друга через полосу булыжника. Но нынче мне некогда было оглядываться по сторонам, потому что миссис Баттеруорт, грузная, краснолицая, очень взволнованная, кинулась нам навстречу.
– Он тут, мистер Хэрриот, – крикнула она, распахивая настежь дверь домика, открывавшуюся прямо в жилую комнату, и я увидел моего пациента, восседавшего на половичке у камина в несколько задумчивой позе.
– Так что же случилось? – спросил я.
Его хозяйка судорожно сжимала и разжимала руки.
– Вчерась по палисаднику вот такая крыса пробежала, ну я и достала для нее яду. – Она мучительно сглотнула. – Намешала его в миску каши, а тут соседка к двери подошла. Вернулась, а Тимми уже все сожрал!
Задумчивость фокса усугубилась, и он медленно облизал губы, видимо удивляясь, что это была за странная каша.
Я обернулся к миссис Баттеруорт:
– А жестянка с ядом у вас тут?
– Да.
Она подала мне ее трясущимися руками.
Я прочел этикетку. Название было мне отлично известно, и оно отозвалось в моем мозгу похоронным звоном – со столькими мертвыми и умирающими животными связывалось оно у меня. Основой его был фосфид цинка, и даже сейчас со всем нашим новейшим лекарственным арсеналом мы обычно оказываемся бессильны предотвратить роковой исход, если яд успел всосаться.
Я со стуком поставил жестянку на стол.
– Необходимо немедленно вызвать у него рвоту! Я не хочу возвращаться в приемную – нельзя терять ни минуты. У вас есть стиральная сода? Двух-трех кристаллов будет достаточно.
– Господи! – Миссис Баттеруорт закусила губу. – Нету у меня соды… Может, еще что-нибудь сгодится?
– Погодите! – Я взглянул на стол, на кусок холодной баранины, миску с картофелем, банку с маринадом… – В той баночке горчица?
– Да. И по самый край!
Я схватил баночку, бросился к крану и развел горчицу до консистенции молока.
– Быстрее! – крикнул я. – Несите его во двор.
Но тут же сам поднял изумленного Тимми с половичка, выпрыгнул в дверь, поставил его на булыжник, стиснул между коленями, левой рукой сжал мордочку, а правой принялся лить жидкую горчицу в уголок рта так, чтобы она стекала по задней стенке горла. Вывернуться он не мог и вынужден был глотать омерзительный напиток. Убедившись, что в его желудок попало не меньше столовой ложки, я выпустил фокса.
Он только успел бросить на меня один-единственный негодующий взгляд, поперхнулся раз-другой, затрусил по булыжнику в тихий уголок и там через несколько секунд очистился от неправедно съеденного обеда.
– Как вам кажется, это все?
– Все! – решительно изрекла миссис Баттеруорт. – Сейчас схожу за совком с веничком.
Тимми побрел в дом. Несколько минут я следил за ним. Усевшись на своем половичке, он кашлял, фыркал, царапал лапой рот, но никак не мог избавиться от противного жгучего вкуса. И с каждой секундой становилось все очевиднее, что причину приключившихся с ним неприятностей он твердо видит во мне. Когда я выходил, он испепелил меня взглядом, яснее всяких слов говорившим: «Свинья ты, вот ты кто!»
Что-то в этом взгляде заставило меня вспомнить Магнуса в «Гуртовщиках», а несколько дней спустя я получил первое предупреждение, что, в отличие от Магнуса, лишь негодующим лаем Тимми ограничиваться не намерен. Я задумчиво шел по улице Тренгейт, как вдруг из Гимберова двора вылетело белое ядро, тяпнуло меня за лодыжку и исчезло столь же беззвучно, как и появилось. Я и оглянуться не успел, как оно, бешено работая короткими лапами, скрылось за аркой.
Я засмеялся. Вспомнил, только подумать! Но это повторилось и на другой день, и на третий; сомневаться не приходилось: фоксик специально поджидал меня в засаде. По-настоящему он меня ни разу не укусил – все ограничивалось чисто символическим жестом, – но ему явно было приятно видеть, как я подпрыгиваю, когда он цапает меня за икру или просто за отворот брюк. Добычей я оказался легкой, потому что по улице шел обычно не торопясь, о чем-нибудь задумавшись.
Честно говоря, к Тимми у меня никаких претензий не было. Взгляните на дело с его точки зрения. Он тихо сидит на своем половичке, переваривает непривычный обед, и вдруг какой-то неизвестный бесцеремонно его хватает, куда-то тащит и льет в него горчицу. Возмутительная вольность, и оставлять ее безнаказанной он не собирался.
Меня даже радовала эта вендетта, которую объявил бойкий песик, лишь благодаря
