Он заковылял по безлюдной арене и на ходу, обернувшись, негромко сказал:
– Я подожду в машине. Если хотите, я готов сняться в финальных сценах. Если нет, значит, нет, и точка.
Режиссер и продюсер подождали, пока Адольф забрался на вершину трибуны. До них доносились обрывки ругательств, которыми он поливал тех троих – кустистые брови, толстяка и уродливую макаку, – обзывая их последними словами и размахивая руками. Те трое попятились от него и вскоре скрылись из виду.
Адольф стоял один наверху, на холодном октябрьском ветру.
Режиссер напоследок еще раз усилил для него громкость. Толпа послушно грянула последнее «Зиг хайль».
Адольф поднял здоровую руку, но уже не в нацистском приветствии, а в каком-то знакомом, легком, полунебрежном англо-американском взмахе. И тоже скрылся из виду.
Вместе с ним скрылись и последние солнечные лучи. Небо уже не было больше кровавым. Ветер носил по арене стадиона пыль и страницы объявлений из какой-то немецкой газеты.
– Сукин сын, – пробормотал старик. – Давай-ка отсюда выбираться.
Они оставили горящие факелы и развевающиеся флаги и лишь выключили звуковую аппаратуру.
– Жаль, что я не принес пластинку с «Янки Дудль», мы бы под нее сейчас ушли, – сказал режиссер.
– Зачем пластинка? Сами насвистим. Почему нет?
– Верно!
Он взял старика под локоть, и они стали в темноте подниматься по лестнице, но лишь на половине пути у них достало духу попытаться свистеть.
И вдруг им стало так смешно, что они не смогли закончить мотив.
Рэй Дуглас Брэдбери
Роковая игра
Они по уши влюбились друг в друга. Утверждали это. Знали. Упивались этим. Если они не любовались друг другом, то обнимались. Если не обнимались, то целовались. Если не целовались, то являли собой болтушку из десятка яиц в постели. А сготовив этот удивительный омлет, вновь начинали смотреть друг на друга и узнавать звуки.
В общем, на их долю выпала Любовь. Напечатайте это слово большими буквами. Подчеркните. Выделите особым шрифтом. Добавьте восклицательные знаки. Устройте фейерверк. Разгоните облака. Впрысните адреналин. Подъем в три ночи. Сон в полдень.
Ее звали Бет. Его – Чарлз.
Без фамилий. Да и по именам-то они называли друг друга не часто. Каждый день они находили для своего любимого (любимой) новые имена, некоторые из них шептались только глубокой ночью, особенные, нежные, шокирующе откровенные.
А потом что-то случилось. За завтраком у Бет вырвалось едва слышно: «Хвать».
Чарлз поднял на нее глаза.
– Что?
– Хвать, – повторила она. – Игра такая. Никогда в нее не играл?
– Даже не слышал.
– А я играла в нее много лет.
– Из тех, что продаются в магазинах?
– Нет, нет. Я сама ее придумала, можно сказать, что сама, оттолкнувшись от старинной истории о приведениях или от сказки-страшилки. Хочешь поиграть?
– Это мы посмотрим, – и он вновь принялся за яичницу с ветчиной.
– Может, поиграем вечером… Она забавная, – Бет кивнула, чтобы добавить убедительности своим словам. – Обязательно поиграем. Именно сегодня. Тебе понравится.
– Мне нравится все, что мы делаем.
– Только она напугает тебя до смерти, – предупредила Бет.
– Как, ты говоришь, она называется?
– Хвать.
То был долгий и сладкий день, потом они читали чуть ли не до полуночи. Наконец он оторвался от книги и посмотрел на Бет.
– Мы ничего не забыли?
– Ты о чем?
– Хвать.
– О, ну конечно же! – она рассмеялась. – Я просто ждала, когда часы пробьют полночь.
Они и пробили. Бет сосчитала до двенадцати, счастливо вздохнула.
– Отлично. Давай потушим свет. Оставим только маленький ночничок у кровати. Вот так, – она прошлась по спальне, выключая лампы, вернулась, взбила его подушку, заставила лечь посередине большой кровати. – Оставайся здесь. Не двигайся. Просто… жди. И увидишь, что произойдет… Лады?
– Лады, – он снисходительно улыбнулся. – Поехали.
– А теперь замри, – приказала она. – Не произноси ни слова. Если понадобится, говорить буду я… Хорошо?
– Хорошо.
– Тогда начнем, – и она исчезла.
То есть медленно растаяла у изножия кровати. Сначала она позволила размякнуть костям. Потом голова и волосы последовали вниз за ставшим бумажным телом. Она как бы складывалась слой за слоем, пока за изножием не осталась пустота.
– Здорово! – воскликнул он.
– Ты же должен молчать. Ш-ш-ш-ш!
– Молчу. Ш-ш-ш.
Тишина. Прошла минута. Ни звука.
Он улыбался, замерев в ожидании.
Еще минута. Тишина. Он не знал, где она.
– Ты все еще за кроватью? – спросил он. – О, извини, – одернул он себя. – Я же должен молчать.
Пять минут. В комнате вроде бы потемнело. Он сел, взбил подушку, улыбка его заметно поблекла. Оглядел комнату, но не увидел ничего, кроме пятна света на стене, отбрасываемого горящей в ванной лампочкой. Из дальнего угла донесся звук, словно там зашебуршала мышь. Он посмотрел туда, но ничего не увидел.
Еще минута. Он откашлялся. Из ванной, буквально от самого пола, донесся какой-то шепот. Ему показалось, что теперь кто-то скребется под кроватью. Но звук этот пропал. Он сглотнул слюну, прищурился. Комнату словно подсветили свечами. Лампа в ванной, в сто пятьдесят ватт, тлела, как пятидесятиваттная. По полу словно пробежал большой паук, но он ничего не увидел. Наконец до его ушей долетел ее голос, вернее, не голос, а отраженное от стен эхо.
– Пока тебе нравится?
– Я…
– Молчи, – шепотом напомнила она.
И затихла еще на две минуты. Он начал чувствовать, как гулко бьется пульс в запястьях. Посмотрел на стену слева, справа, на потолок. И внезапно увидел белого паука, ползущего по изножию кровати. Разумеется, ее руку, изображающую паука. И тут же рука исчезла.
– Ха! – рассмеялся он.
– Ш-ш-ш! – прошептала она.
Что-то вбежало в ванную. Лампочка погасла. Тишина. Горел только ночник. У него на лбу выступила испарина. Он сидел, гадая, а зачем они все это затеяли. Когтистая рука ухватилась за дальний левый угол кровати. Шевельнулись пальцы, рука исчезла. В его груди словно стучал паровой молот.
Должно быть, прошло еще долгих пять минут. Дыхание стало затрудненным, отрывистым. Брови сошлись у переносицы, не желая возвращаться на место.
Что-то шевельнулось в стенном шкафу напротив кровати. Дверь медленно открылась под напором темноты. Нечто выскочило оттуда или еще таилось, выжидая удобного момента, определить он не мог. За дверью чернела бездна, прямо-таки глубокий космос. Силуэты висящих в шкафу пальто напоминали бестелесных людей.
Бегущие шаги в ванной.
Суетливый шелест кошачьих лапок у окна.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
