![]()
Глава I
![]()
В камере было душно. Казалось, ее голые, облупившиеся стены источают густой, прокаленный в жерле огромной печи воздух. Только сквозь маленькое окошко еле ощутимо тянулась свежая струйка воздуха. Окошко было открыто — сквозь решетку виднелся край синего неба. Небо было поделено прутьями решетки на ровные квадратики. Леся встала под окном, подставила лицо воздушному ручейку.
Их здесь было трое. У каждой — узкая откидная койка, жесткое солдатское одеяло, набитая спрессованным в камень сеном подушка. У каждой — своя тоска, только духота одна на всех. Привели их сюда разные дороги. Каждую — своя.
Леся вынула из косы шпильку, провела на стене черточку — закончились еще одни сутки. Черточек было много, они выстроились длинной шеренгой, нацарапанные неровно, но глубоко — твердой рукой.
Щелкнул «глазок» на двери, караульный бегло осмотрел камеру. Все как всегда: девушка на угловой койке спит, вторая лежит, уставившись в потолок, а эта, с длинной косой, пристроилась под окном.
— Спать! — равнодушно приказал солдат.
— Иди к черту! — так же беззлобно откликнулась Леся.
Караульный покачал головой: каждый вечер одно и то же. Никак не привыкнет дивчина, что не дома и не в гостях.
— Марш на койку! — уже строже прикрикнул солдат.
— Ложись, Леся, — присоветовала и девушка, бездумно смотревшая в серый, потрескавшийся потолок.
Сухо стукнула заслонка «глазка», солдат потопал к следующей камере.
— Боже, как душно! — Леся сбросила одежду, нырнула под одеяло. — А у нас дома сейчас сады цветут. И яблоньки стоят как невесты перед свадьбой. А на землю ложится розовый снег — яблоневый. И небо над головой звонкое, чистое. Когда-то снова увижу?
Никто не ответил ей. Впрочем, Леся и не ждала, что подруги по камере как-то откликнутся на ее слова. Она уже привыкла к тяжелому, угрюмому молчанию, как привыкла к тому, что каждый день их по очереди водили к следователям.
И сейчас она разговаривала только с собой. Ей казалось, что, когда в камере звучит живой голос, не так давит на сердце унылая тишина.
Чего-чего, а тишины здесь вдоволь…
За два месяца в камере перебывали и другие девушки, находившиеся под следствием по подозрению в связях с националистами. Потом некоторых из них освободили, других куда-то перевели. Леся осталась одна. Вначале обрадовалась, даже в шутку сказала следователю, что у нее теперь отдельный номер. Потом испугалась — одиночество выползло из притененных углов и подступило к ней неслышным, коварным шагом.
Она стала начинать день гимнастикой, делала упражнения до пота, а потом мечтала о холодном ласковом душе.
Еще стихи читала, по памяти, все, какие знала. Пыталась переругиваться с солдатами охраны, но те равнодушно молчали.
Игру себе придумала: «путешествовала» по всем местам, где когда-то бывала. Это было забавно — отрешиться от всего и уйти в прошлое, окунуться в воспоминания.
Наконец появилась толстенькая, неповоротливая Янина. Она присмотрела себе угловую койку, сунула под подушку торбинку с нехитрым имуществом, натянула до подбородка одеяло и сразу уснула.
С тех пор она или спала, или молча сидела на койке, тупо устакившись в одну точку.
Леся пробовала с нею разговаривать.
— Откуда ты?
— С Тернопольщины.
— А за что сюда?
— Не знаю…
— Не придуривайся, — Леся сердито хмурила брови, — не перед слидчим[42].
— Так, кажуть, за те, що бандитам допомогала.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})
— А допомогала?
Яна в недоумении двигала плечами:
— Так у тех же бандитов мой нареченный Гнат… Я ему то харчи прынесу, то самогонкы…
— Грепсы[43] носила?
— Що то — грепс?
— Ну записки такие? — растолковывала Леся.
— Ой не знаю я ничого…
— Заладила! Носила или нет?
Яна сосредоточенно, с видимым напряжением размышляла над вопросом, потом вздыхала:
— Так посыла…
— Ну и дурепа, — подвела итог Леся.
— Так оно и есть, — покорно согласилась Яна. — А как не понесешь, если Гнат просил? Еще рассердится — что ж, мне в девках век вековать? А Гнат у меня файный… — Воспоминания о возлюбленном выжимали из круглых, как черешня, глаз обильные слезы. — Когда-то теперь его увижу? Увезут меня в Сибирь холодную, некому там будет и на могилку мою прийти…
Голос у Яны звучный, красивый, и причитала она над своей несчастной долей с видимым удовольствием.
— Не ной, — останавливала Леся. — Кому ты нужна в Сибири? Разберутся, что ты просто дура, и выпрут отсюда на все четыре стороны.
— Ага, — вздыхала Яна, насухо вытирая глаза. — Як бы ж я знала. А то Гнат просил… А он такой… Чуть что не по нему, сразу выгоняет и говорит — другую найдет…
Судя по всему, энергичный Гнат использовал свою влюбчивую подругу в качестве связной. Да так, что та об этом и не подозревала.
В какой-то день в камеру привели еще одну девушку. Новенькая хмуро, ни на кого не глядя, подошла к свободной койке, присела на край. Была девушка такой спокойно-неприступной, что даже общительная Леся не решилась заговорить первой, лишь украдкой, искоса ее разглядывала.
Она была очень красивой, это Леся вынуждена была признать, хотя редко-редко девушки соглашаются, что есть еще, кроме них, разумеется, красавицы. Тонкое, надменное лицо. Удлиненный разрез темных глаз — строгих, почти отрешенных. Нежная, чуть смуглая кожа хорошо гармонировала с темными глазами и пухлыми, яркими губами. «Смуглянка», — подумалось Лесе. Она обратила внимание, как удивительно изящно сидит на точеной головке незнакомки корона из золотых кос. Казалось невероятным, невозможным такое сочетание: цвета спелой пшеницы косы и матовая смуглость лица. Это была та деталь, которая сразу выделяла девушку из разряда обычных и заставляла думать о том, что природа в своей мудрости может сплавить в цветок яркий луч солнца и темную кисею ночи. «Приметная особа, — отметила Леся, — такую опознать несложно».
Девушка встала, прошлась по камере, словно давала возможность полюбоваться, какая у нее красивая, грациозная фигурка, упругая, сильная походка, как хорошо, будто богатый наряд, сидят на ней простенькая вышитая блузка и расклешенная юбка из недорогого серого сукна.
«Благородной крови панночка, — Леся цепким взглядом оценила девушку, — такой бы на балах да по шляхетным гостиным красоваться».
— Вошла — поздоровайся, — сказала Леся.
— Здороваются, когда в хату входят, — неприветливо ответила девушка. Выговор у нее был мягкий, только некоторые слоги она произносила жестковато.
— Здороваются не с углами — с людьми, — не уступила Леся.
— День добрый, если вам от того легче станет. — Новенькая зло отвернулась к окошку.
Время от времени, словно тень, по лицу незнакомки скользила злая гримаса. И тогда красота ее сразу меркла, она становилась похожей на привередливую Оксану из бувальщин, рассказанных Гоголем про вечера на хуторе близ Диканьки.
В тот день новенькая больше не проронила ни слова. И когда утром с лязгом открылась дверь камеры, она так же молча, даже не глянув на своих случайных подруг, ушла по вызову следователя.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})
Возвратилась часа через два: такая же спокойная, неприступная, только усталость бросила легкую тень под глаза.
— Ну как там? — осторожно спросила Леся, кивнув неопределенно на дверь.
— Не понимаю, о чем вы, — резко бросила девушка.
— Понимаете! — обозлилась Леся. — Вы здесь недавно, а у меня — стаж…
— Не мое дело. — Девушка стала против Леси и в упор на нее посмотрела. — Не я вас сюда упрятала…
Леся подошла к стене, на которой выцарапана была длинная вереница палочек, провела пальцем по выщербленному цементу.
