Мрачная тень «Народной расправы» нависала над Россией; дух ее вождя, заточенного в Петропавловской крепости, будоражил землевольцев. Незаметно для себя пункт программы о систематическом истреблении лиц, на которых держится ненавистный порядок, они поставили в центр деятельности. Мирные социалистические кружки неумолимо втягивались в террор. Тактикой политического убийства овладевали «чистейшие сердцем и простодушнейшие», ибо цель вновь начала оправдывать средства.
«Теперь несомненно, — напишет Достоевский в апреле 1878 года студентам Московского университета, — молодежь попала в руки какой-то совершенно внешней политической руководящей партии, которой до молодежи уж ровно никакого нет дела и которая употребляет ее, как материал и Панургово стадо, для своих внешних и особенных целей». Между тем у молодежи есть и свое лицо, и своя общественная задача: «Никогда еще не было у нас, в нашей русской жизни, такой эпохи, когда бы молодежь (как бы предчувствуя, что вся Россия стоит на какой-то окончательной точке, колеблясь над бездной) в большинстве своем огромном была более, как теперь, искреннею, более чистою сердцем, более жаждущею истины и правды, более готовою пожертвовать всем, даже жизнью, за правду и за слово правды. Подлинно великая надежда России!»
Даже выстрел Засулич не отнял у него надежду на «чистых сердцем». Проникновенные слова террористки на суде:
«Страшно поднять руку на человека» — Достоевский прокомментирует в «Дневнике писателя» в ее пользу: «Это колебание было нравственнее, чем само пролитие крови».
Однако чем дальше, тем чаще «чистые сердцем» действовали уже без колебаний. Право на теракт, то есть на кровь по совести (даже если при «акте» проливалась кровь и случайных жертв), нашло общественное признание и было санкционировано нравственно. Еще при жизни Достоевского террор вырос, стал многоголовым и дерзновенным: 1 февраля 1878 года — убийство группой В. А. Осинского шпиона Акима Никонова в Ростове-на-Дону; 23 февраля 1878 года — покушение на товарища прокурора Киевского окружного суда М. М. Котляревского, организованное Осинским; 24 мая 1878 года — убийство кинжалом адъютанта Киевского жандармского управления полковника барона Г. Э. Гейкинга террористом Г. А. Попко (при бегстве с места преступления он ранил выстрелами из револьвера еще несколько человек); 4 августа 1878 года — убийство кинжалом на улице во время прогулки шефа жандармов генерал-адъютанта Н. В. Мезенцева С. М. Кравчинским при участии А. И. Баранникова, А. Д. Михайлова и др.; 9 февраля 1879 года — убийство харьковского губернатора князя Д. Н. Кропоткина киевским террористом Г. Д. Гольденбергом; 26 февраля 1879 года — убийство в Москве шпиона Н. В. Рейнштейна террористом М. Р. Поповым; 13 марта 1879 года — покушение в Петербурге на шефа жандармов генерал-адъютанта А. Р. Дрентельна террористом Л. Ф. Мирским; 2 апреля 1879 года — покушение революционера-народника А. К. Соловьева на Александра II в Петербурге, во время прогулки государя в окрестностях Зимнего дворца без охраны и без спутников.
«Тяжело, страшно, но бывает необходимо: а потому ты невиновна!» Эта судебная формула, примененная к Засулич, узаконивала кровопролитие и насилие — методы грубой силы против грубой силы. Каждый получал право самостоятельно решать, кто должен быть убит, а кто нет и когда именно «бывает необходимо» лишить человека жизни. Убийство по политическим мотивам переставало считаться преступлением. В этом «бывает необходимо» таилась страшная разрушительная сила: двойной стандарт в морали и правосудии делал любого человека беззащитным перед лицом террора. Раскольников разрешил себе убить старуху из соображений «неполитических» — тем проще стало с лицензиями на ликвидацию особ, чей статус как бы предполагал законность расправы.
В истории развития общественного сознания 24 января и 31 марта 1878 года (выстрел Засулич и суд над ней) станут «прологом той великой исторической драмы, которая называется судом народа над правительством, — писал видный землеволец О. В. Аптекман. — В истории же развития нашего революционного движения делу Засулич суждено было стать решительным поворотом этого движения»33.
Но поворотом куда? В какую сторону? «Смерть за смерть» — так называлась брошюра С. Кравчинского, написанная и изданная в 1878 году, где автор, отомстивший шефу жандармов Мезенцеву за казнь террориста Ковальского и сбежавший в Швейцарию, уверял, что политические убийства вовсе не метод революционной борьбы, а отдельный эпизод: «Мы никогда не выйдем из пределов самозащиты, своих же заветных целей мы добиваемся совершенно иным путем»34. Но было в этой брошюре одно страшное признание: «Убийство — вещь ужасная! Только в минуту сильнейшего аффекта, доходящего до потери самосознания, человек, не будучи извергом и выродком человечества, может лишить жизни себе подобного. Русское же правительство нас, социалистов, посвятивших себя делу освобождения страждущих, нас, обрекших себя на всякие страдания, чтобы избавить от них других, — русское правительство довело до того, что мы решаемся на целый ряд убийств, возводим их в систем у»35.
В сущности о том же писал и Аптекман: «Общий смысл этой борьбы таков: нам объявили войну — и мы обороняемся; наша личная свобода и человеческое достоинство попираются — и мы обязаны кровью защитить их; не мы первые подняли меч; пусть же поднявший меч от меча и погибнет!»36
К концу 1870-х годов Достоевский сможет воочию увидеть, в чем смысл того переломного момента, когда Россия остановилась, «колеблясь над бездной». Начинали понимать это и многие «чистые сердцем». Аптекман признавал: «Революционер становится все более и более агрессивным... У него за поясом кинжал, а в кармане — револьвер: он не только будет защищаться, но и нападать; он даром не отдаст своей свободы... Мы на словах открещиваемся, как от “нечистого”, от политической борьбы; мы негодуем, когда либеральная литература ехидно упрекает нас в том, что мы свернули с намеченного нами пути, но фактически — увы! — мы, помимо своей воли, ведем политическую борьбу... Неумолимая логика событий втянула революционеров в свой водоворот, и они, чтобы не захлебнуться, ухватились за террор, как утопающий за соломинку»37.
Российскому обществу уже в ближайшие после «Бесов» годы дано было убедиться, что нечаевщина — не только не единичное и не случайное явление; нечаевщина (политическая бесовщина) — это универсальный механизм, толкающий «чистого сердцем» борца в террор как в бездну.
В программе «Земли и воли», как будто осуждавшей политические убийства, было зерно, из которого мог вырасти и вырос-таки колосс-монстр. Землевольцы успокаивали себя: «Террористы — это не более как охранительный отряд, назначение которого — оберегать... работников от предательских ударов врагов... “Земля и воля”... считает нужным прибегать к террору, как к специальной форме борьбы для специальных случаев, и только для таких случаев»38.
