на её фоне волшебным образом выглядят более бледными и изящными, чем обычно. Вырез круглый и довольно глубокий, а юбки похожи то ли на каскад, то ли на два колокола, надетых друг на друга.
– Нравится? – голосом коварного соблазнителя говорит Мирей. – А как к нему пойдёт ваша новая шляпка, мон ами, как пойдёт!
Мэдди кивает, как заворожённая. В себя она приходит уже на полпути к дому, в кэбе. Напротив сидит Мирей, чрезвычайно довольный собой, а рядом, на сиденье – шляпная картонка и платье. Уже вечереет. Где-то вдали звенит колокол, и две женщины ругаются, кажется, из-за опрокинутой корзинки, а мальчишки гогочут над ними. Свет стал теплее, мягче, ветер почти стих, и чудится, что город погружается в дрёму, хотя до ночи-то, по-хорошему, ещё очень и очень далеко.
«Славный был день, – проносится в голове. – Побольше бы таких».
– А Эллису подарок мы так и не нашли, – вздыхает Мэдди, потому что совсем молчать капельку неловко, даже если рядом Мирей.
Он вскидывает брови:
– То есть как не нашли? Терпение, моя дорогая, терпение, и вы всё поймёте, – загадочно улыбается он и напрочь отказывается что-либо объяснять, пока кэб не останавливается у «Старого гнезда».
В кофейне, точнее сказать, над нею, Мирей отправляет Мадлен сперва отмывать руки красивым лавандовым мылом – сущее расточительство! – а затем убеждает смазать их, ещё влажные, хорошим оливковым маслом, которое мистер Белкрафт использует для готовки. Затем они ужинают, потому что день выдался утомительный, а двумя яблоками и кусочком кекса всё-таки не наешься; поэтом Мэдди снова примеряет платье, потому что ведь любопытно взглянуть на него вместе со шляпкой, а потом обнаруживает себя на стуле, и волосы у неё распущены, а Мирей возится со щёткой и шпильками, напевая себе под нос.
– Ещё немного, мон ами, ещё немного, – весело просит он, старательно начёсывая пряди, заплетая тоненькие косицы и перевивая их лентами. – У меня целых четыре младшие сестры, я знаю, что делать!
Снаружи, кажется, совсем стемнело; клонит в сон, потому что завтра вставать ужасно рано.
– Рене? – зовёт Мэдди.
Так тепло и хорошо; и он тоже совсем как родной, будто старший брат… нет, как сестрёнка, только высоченная и с низким голосом.
Даже пауков, вон, боится.
– Да, мон ами?
– А мы с Эллисом вправду помиримся?
Мирей вздыхает – и легонько щёлкает её по носу.
– Я думаю, дружок мой, что вы и не ссорились. Но дай вам Небеса мудрости, чтоб это понять, – непонятно говорит он, запихивая шпильки ей в волосы. – Потому что он, прошу меня простить за прямоту, осёл каких мало.
Мэдди фыркает и начинает болтать ногами, за что получает чувствительный тычок в бок и наказание не вертеться и посидеть ещё минуту спокойно.
– Ну и пусть осёл, – бурчит она. – А я вообще никто. Сорняк.
Мирею отчего-то становится весело:
– О, да! Очаровательный сорняк. М-м, как это… чертополох! – Он отводит несколько прядей за уши и закрепляет. – Определённо колючий, этого не отнять. Живучий, пожалуй. В вазе долго не простоит, если срезать. Цветёт красиво, но если схватиться неосторожно, можно руку рассадить…
– То есть не подарок? – расстроенно отзывается Мэдди сквозь дрёму.
– Не подарок, – соглашается Мирей охотно и щиплет её за щёки: – Готово, моя дорогая!
От неожиданности сонливость слетает, и кровь приливает к лицу.
Он отходит с зеркалом чуть подальше, чтобы Мэдди могла себя хорошенько рассмотреть – в новом платье, похожем на голубое облако, с красиво уложенными волосами и нежным румянцем. Пожалуй, до садовых роз ей далеко, но полевые цветы тоже по-своему неплохи, решает она.
«Значит, буду чертополохом».
– Не подарок, – довольно повторяет Мирей. – Но для осла – в самую пору!
Становится смешно, и спорить вовсе не хочется.
Почему-то ей кажется, что Эллису всё это ужасно понравится.
Софья Ролдугина
ИСТОРИЯ ШЕСТНАДЦАТАЯ:
Кофе и полынь
Полынь называют «травой памяти», а ещё считают символом печали.
Но разве память и печаль — одно и то же?
Зачастую в трудные времена лишь добрые воспоминания и надежды придают силы, чтобы двигаться дальше. Улыбки близких, занимательные истории, мечты, которым только предстоит сбыться — память хранит всё это… Но иногда она бывает горькой.
Как и полынь.
Забавный факт: из эстрагона, также известного как «драконова полынь», делают освежающий лимонад, который ничуть не горчит. Добавляют «драконову полынь» иногда и в кофе, особенно когда готовят его методом холодного настаивания: засыпают в френч-пресс несколько ложек молотых зёрен, добавляют по вкусу эстрагона и лаванды, а затем заливают обычной водой и оставляют в холодильнике или на леднике на семь-восемь часов.
Такой кофе имеет необычный пряный вкус, освежает в жару и придаёт сил.
А ещё, как говорят, благотворно влияет на память.
Но это не точно.
Вторая половина лета в Бромли выдалась очень странная — тихая, ровная, но мучительная. Не было ни особенной жары, ни холодных проливных дождей. Изредка город укрывали туманы, и тогда ощущение давящей, оглушительной тишины становилось почти невыносимым.
Газеты выходили реже.
Об Алмании сперва писали разнообразно и бурно, однако чем дальше, тем более сдержанными становились статьи… и более однотонными, что ли, словно все тексты правил один и тот же редактор. Я ими, впрочем, не интересовалась. Хватало и других хлопот: сперва пришлось искать нового поставщика шоколада для «Старого гнезда», а потом — о, коварный удар судьбы! — и кофе. Замену мы нашли, пусть и не сразу, а постоянные посетители даже не заметили разницы… Хотя её, безусловно, заметил Георг, о чём не преминул мне доложить.
Верней, наворчать.
Не забывала я и о своих намерениях отыскать тело Валха, мёртвого колдуна, и окончательно избавиться от него. Но, увы, ниточек, за которые можно бы ухватиться, было не так и много, да и те зыбкие: вещие сны, обмолвки Абени, редкие записи в дневниках леди Милдред и моей матери. О, записи я изучила все, едва ли не наизусть затвердила! Но тщетно. Удалось лишь узнать, что тело Валха, его главная слабость, находилось где-то в Бромли — ведь иначе, как считала моя мать, мёртвому колдуну не удавалось бы с такой лёгкостью манипулировать людьми в окружении нашей семьи и подстраивать ловушки, одну за другой.
Но Бромли огромен — и мертвецов здесь, увы, хватает.
Ближе к концу лета Клэр уговорил меня на несколько недель уехать
