Русские революционеры были, как и много лет до этого, в числе близких и чтимых Энгельсом людей. Он горевал о судьбе Лопатина, заживо зарытого в тюрьме, гордился успехами Плеханова, переписывался с Верой Засулич, с многолетним другом своим, народником Лавровым и одним из переводчиков «Капитала», Даниельсоном, и многими другими и встречался со Степняком-Кравчинским, чья душевная щедрость отражала характер всей великой нации.
По вечерам из-за переутомления глаз Энгельс не мог работать и усаживался с Ленхен за игру в карты. На маленьком столике, прикрытом скатертью с длинной бахромой, стояли бутылка пилзенского пива и графин с кларетом Ним жаловалась на боли во всем теле, и-Генерал убеждал ее выпить на ночь грога, но, кроме пива, она ничего не признавала.
В Истборн проведать Энгельса и Ленхен часто приезжали Эвелинги, и как-то по пути в Германию явился Шорлеммер, которого в доме Энгельса, в шутку переиначив его фамилию, называли также и Джоллимейером.
На прогулках друзья обсуждали итоги конгресса, который превзошел все ожидания марксистов.
— Рептильная пресса Бисмарка помалкивает. Она боится рекламировать наши достижения, о которых, однако, знают все, кому надо, — говорил Энгельс.
— Да, сущий заговор умалчивания, — отозвался Шорлеммер
Находившаяся на нелегальном положении Германская социал-демократическая партия вела смелую революционную борьбу с режимом исключительного закона. Под лозунгом «никаких компромиссов» партия смело противопоставила интересы рабочего класса интересам буржуазии, а на третьем нелегальном съезде в Сен-Галене в 1887 году было принято решение: ни при каких условиях не блокироваться на выборах с буржуазными партиями. Съезд предложил социал-демократическим депутатам использовать трибуну рейхстага для критики существующего строя и пропаганды марксистских идей.
Влияние социал-демократической партии в массах заметно возрастало. На выборах в рейхстаг в 1884 году она получила более полумиллиона голосов, в 1887 году — 763 тысячи, а в 1890 — около 1,5 миллиона сторонников партии проголосовали за социал- демократов.
Энгельс поздравил Либкнехта с получением на выборах более 40 тысяч голосов, доставивших ему пальму первенства Он писал в Лейпциг
«Я согласен с тобой, что в данный момент мы должны выступать, насколько возможно, мирно и легально и избегать всяких предлогов для столкновений. Но без сомнения, твои филиппики против насилия в любой форме и при всех обстоятельствах я нахожу неприемлемыми, во-первых, потому, что ни один противник тебе в этом все равно не поверит, — ведь не настолько же они глупы, — а во-вторых, потому, что по твоей теории, я и Маркс тоже оказались бы анархистами, так как мы никогда не собирались, подобно добрым квакерам, подставлять левую щеку, если кому-нибудь вздумалось бы ударить нас по правой…
…Сообщи мне, пожалуйста, заранее, когда ты намерен переплыть Ла-Манш и приехать к нам. У нас свободна только одна комната, а весною ее иногда занимают — на пасхе, например, Шорлеммер, возможно, также, что приедут Лафарги или Луиза Каутская…»
Приближалось семидесятилетие Энгельса. На письменном столе Генерала лежала рукопись его биографии для одного из томов издания Энциклопедического словаря. Большая, сложная жизнь спрессовалась до размеров статьи, в которую Энгельс внес исправления и добавления.
Элеонора стеснялась внешне проявлять дочерне-нежную любовь, которую с детства питала к Энгельсу. Но на этот раз она не смогла сдержать естественного порыва, она взяла его большую, все еще сильную руку и поцеловала ее с глубокой признательностью.
Энгельс понял ее.
— Это за те двадцать лет, когда ты обрек себя на египетское пленение и служил проклятой коммерции ради Мавра и всех нас, и за то, что ты делаешь сейчас сам для людей и для литературного наследства Маркса. Дружба твоя и отца станет легендарной, как дружба Дамона и Финтия в греческой мифологии. А это энциклопедическое жизнеописание, — она указала на краткую биографию, — только схема, контуры человека, но не ты, дорогой дядя Энгельс.
Энгельс не был доволен собой. Он мечтал написать о жизни Маркса. Покуда же, работая над рукописью третьего тома «Капитала», Энгельс восхищался тем, что ему открывалось. Он считал, что этот труд умершего друга совершит переворот во всей экономической науке и отныне теория получает несокрушимый фундамент, а борцы за социальную революцию — победоносное оружие. Как и с предыдущим томом, Энгельсу потребовалось много сил для кропотливей- шего изучения и редактирования третьего тома.
Ему попадались различные варианты одной и той же главы либо отдельные вставки к ней. Обстоятельно изложенные части перемежались с набросками, а то и конспектами. Энгельс считал своей священной обязанностью дополнять и доделывать текст только так, как делал бы сам Маркс. Никто, кроме Энгельса, не мог бы осилить и выполнить эту задачу.
Зрение его ухудшилось, третий том он диктовал.
А дел становилось с каждым днем все больше. Вместе с побеждающим повсюду учением все выше и выше поднимался в сознании людей один из двух гениальных его творцов. Люди любили, читали, искали Энгельса, писали ему со всех концов мира. Скандинавы и немцы, румыны и русские, французы и англичане, итальянцы, испанцы, американцы обращались к нему с письмами, стремились повидаться с ним. Простота, доступность, внимательность к тем, кто был или мог стать единомышленником, к трудовому люду, к молодежи были в Энгельсе безграничны. По воскресным дням дом на Риджентс-парк-род был полон людей, и Ленхен едва успевала накормить и напоить чаем и кофе всех, кто стремился пожать руку друга Маркса, посоветоваться с ним, послушать его.
Степняк-Кравчинский, талантливый революционер и писатель, был всегда желанным гостем у Энгельса. Часю они говорили о делах международных.
— Мир напоминает закипающий закрытый котел, — сказал как-то Энгельс, — который в конце концов должен все-таки взорваться. Франция счастливо избежала еще одной бонапартистской лихорадки. Первый приступ ее был с настоящим Бонапартом, второй — с лже-Бонапартом, третий — с личностью, которая не могла называться даже лже-Бонапартом, а была лжегенералом, лжегероем, вообще сплошной ложью и грязью. Однако история даже с этим шарлатаном и проходимцем могла обернуться для Франции весьма трагически. Но кризис прошел, опасность миновала. Будем надеяться, что французский народ покончил с такими цезаристскими лихорадками навсегда. Прошла же чума на земле, чтобы больше почти не повторяться.
Вера Засулич порадовала Энгельса тщательно выполненным переводом на русский язык его статьи «Внешняя политика русского царизма». Он придавал большое значение русской дипломатии, этому мирному влиятельному воинству любого господствующего класса.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
