все принятые меры предосторожности и на всех шпионов, Фукс следующей ночью собирается покинуть Францию, и ты один сумеешь помешать этому намерению, став ему поперек пути.
– Фукс не может бежать, – недоверчиво покачал головой Сандок, – все дороги взяты под наблюдение.
– Он из Гавра поедет на корабле в Лондон.
– Масса даст знать в Гавр, и Фукса арестуют на корабле.
– Если мы не вмешаемся, Фукса через двадцать четыре часа не будет в Париже, он уедет на паровом бриге «Германия», принадлежащем князю!
Негр вздрогнул при этих словах.
– Сандок опередит его! – воскликнул он, и лицо его выразило радость и решительность.
– Поспеши в Гавр, помешай бегству, убей этого изверга! – сказала Леона.
– Разве Фукс не друг графини? – спросил вдруг Сандок с ударением. – Очень странно, что графиня хочет погубить друга!
– Он должен умереть, он не может бежать: этот негодяй осмелился издеваться надо мной и обмануть меня! Я прошу тебя, слышишь, прошу! Поспеши в Гавр на «Германию»! Фукс явится туда с поддельным приказом от князя, в котором сказано, что податель должен быть немедленно отправлен в Лондон.
– Сандок бросится на него, как тигр на свою добычу, он больше не упустит проклятого Фукса и задушит его собственными руками!
– Ты мне нравишься! Я не ошиблась, предполагая в тебе именно того человека, который мне нужен; теперь я удовлетворена! Я знаю, что этому извергу грозит неминуемая погибель. И еще одно, негр! Скажи своему повелителю, что ты видел меня и говорил со мной – пусть он знает, куда послать своих людей, чтобы захватить меня!
– Масса никого не захватывает! Масса никогда не говорит о графине – для него ее не существует! – отвечал Сандок, не догадываясь, как больно уязвили его слова Леону.
– Поспеши, – повелительно сказала она, – ты знаешь свое дело!
Негр поклонился и исчез.
Сквозь тяжелые занавеси уже пробивался рассвет, свечи догорали. Леона мрачно скрестила руки на груди, лицо ее выражало решительность и отвагу; сверкавшие глаза ее ясно говорили, что дочери Наполеона Бонапарта, графине Леоне Понинской, остается в жизни один только шаг, и она готова его сделать.
Она подошла к письменному столу и отперла один из ящиков ключом, висевшим у нее на груди на золотой цепочке; пахнуло превосходными духами. Тут хранились самые дорогие для нее реликвии.
Леона вынула из ящика тщательно завернутый пакет, это были письма, написанные молодым офицером фон дер Бургом юной Леоне. Они пожелтели от времени, и все, что в них заключалось, было теперь неправдой! И все-таки у Леоны никогда не поднималась рука уничтожить их! Рядом лежали письма Наполеона к ее матери – их было всего три.
Леона положила их к письмам Эбергарда и все вместе твердой рукой бросила в огонь, догоравший в камине…
В мрачном раздумье глядела она, как пламя поглощало последние воспоминания о любви, давным-давно уже угасшей…
Несколько минут Леона сидела неподвижно – смягчилось и ее мраморное сердце, все-таки она была женщиной! Но через минуту лицо ее приняло прежнее выражение леденящей холодности, печальная действительность настоящего развеяла туманные грезы прошлого…
Уже рассвело – надо было действовать!
Она вынула из потайного ящичка золотой браслет в форме змеи и маленький, искусно ограненный флакон с притертой пробкой.
В эту минуту в будуар вошла служанка, чтобы снова развести огонь в камине, и нашла свою госпожу в той же позе на диване.
Когда огонь запылал, графиня знаком приказала служанке удалиться.
Взяв браслет и перстень с гербом, она бросила их в камин и пустым взглядом смотрела на огонь, расплавлявший золото и тем самым уничтожавший последнее воспоминание об Эбергарде.
Затем она взяла со стола маленький флакон, содержавший в себе несколько капель бесцветной жидкости. Это снадобье она получила от старой итальянки, которая, увидев ее когда-то в клетке со львами, пробралась к ней сквозь толпу.
– Возьми эту склянку, – шепнула ей старушка, – она содержит десять капель. Одной капли достаточно, чтобы забыться на несколько часов; двух – чтобы придать тебе исполинскую силу; а примешь все десять – и через несколько часов ты избавишься от всех мучений!
– Мучений? – презрительно воскликнула тогда Леона. – Я не знаю никаких мучений; к чему мне твои капли?
– Возьми и сохрани их! Настанет же время, когда львы ранят тебя – прими тогда одну каплю, чтобы заглушить боль! Когда тебе понадобятся все силы, чтобы укротить дикого зверя, оказавшего тебе непослушание, – выпей две капли; все же десять – когда ты будешь смертельно ранена!
Леона сохранила склянку. Ей так и не представился случай испытать действие этих капель, так как львы ее не ранили.
Теперь же настал час, о котором говорила старая итальянка; теперь она готова выпить все капли, чтобы освободиться от мучений, от преследований, от унижения быть побежденной, покинутой, одинокой!
Солнце светило в будуар графини, где все еще догорали свечи, но она ничего не видела; картины прошлого окружали ее и наполняли страхом душу.
Леона видела свою бесприютную дочь; видела, как ее собственная рука поднимала оружие, чтобы устранить дочь, мешавшую ее честолюбивым планам: она вспомнила возвращение Эбергарда, которого считала давно умершим, видела, с каким отчаянием он искал своего ребенка; она слышала бессвязные речи и кряки Маргариты в тюрьме; она видела ее в цепях, а себя в монашеском одеянии; в эту минуту она хотела отомстить Эбергарду и всему свету, она привыкла властвовать над людьми и потому не могла пережить своего упадка, своей слабости!
Быстро схватила она со стола хрустальным стакан с оставшимся вином, которое по обыкновению пила на ночь, твердой рукой вылила в него содержимое флакона и разом осушила стакан до дна.
– Наконец-то, – прошептала она. Стакан выпал из ее рук, она исполнила свой долг. Теперь Леона ожидала смерти.
Это была последняя ночь в Ангулемском дворце. Лучи солнца осветили бледную графиню, стоявшую в своем будуаре в ночном неглиже с распущенными волосами. Она еще раз вспомнила слова старой итальянки, как будто они облегчали ее душу: «Через несколько часов ты будешь избавлена от всех мучений!»
XXXI. Страшный суд
В особняке на улице Риволи никто не знал о том, что произошло прошлой ночью в Ангулемском дворце.
Князь Монте-Веро работал в своем кабинете. Он заканчивал письмо к управляющим Монте-Веро, в котором уведомлял о скором приезде и давал указания о возделывании новых земель для увеличения княжества; с этой целью управляющим предписывалось нанять всех тех немцев-переселенцев, которые тысячами отправлялись за океан, чтобы обрести в колонии Монте-Веро новую родину.
Лицо Эбергарда осветилось радостью при мысли о том, что ему представился новый случай осчастливить хотя бы
