Только на следующее утро через Фурмановский райком партии удалось сообщить Шолохову, что за донскую эпопею ему присуждается Нобелевская премия. Туда, к далекому озеру Жалтыркуль, где стояла большая палатка писателя, рванулись, кто на чем, корреспонденты областной и республиканской прессы. Возвратились они разочарованные: Михаил Александрович сказал, что он старый правдист и первое интервью по поводу премии даст «Правде».
За Михаилом Александровичем был послан небольшой трехместный самолет. Диспетчеры аэропорта говорят: в четырнадцать часов прибудет назад.
Точно в четырнадцать самолет вынырнул из-за реденьких солнечных облаков, коротко пробежался по полосе и остановился у края летного поля. С волнением ждем, когда выйдет новый нобелевский лауреат, первый коммунист, получивший эту международную премию. И он выходит – прежний, обычный, очень земной, дорогой наш Михаил Александрович, на нем теплая куртка, серые, грубого сукна галифе, пыжиковая шапка, яловые сапоги с короткими голенищами. Работает телекамера, щелкают фотоаппараты. Сыплются поздравления. Михаил Александрович благодарит, отмахивается, отшучивается. Когда кто-то спрашивает, как охота, он, посмеиваясь, говорит:
– Охота ничего, баранов едим…
Через несколько минут оказываемся в кабинете первого секретаря обкома партии Ш.К. Коспанова, где были и другие руководители области. То ли от волнения, то ли еще отчего, но они забыли поздравить писателя с присуждением премии, потом спохватились, заизвинялись. Он ответил шуткой, мол, сочтемся славой.
– Дайте за это лист бумаги и карандаш… Нет-нет, жалобу не буду писать! И Москву, пожалуйста, закажите, если можно. – Назвал номер.
Пристроившись возле небольшого столика, Михаил Александрович пишет телеграмму в Стокгольм. Чуть склонив седую голову к левому плечу, неторопливо, без помарок кладет карандашные строки на бумагу. Дописав, своим глуховатым голосом читает ее нам и, шевельнув бровью, замечает:
– С опозданием присудили, лет этак на двадцать пять. Мое творчество признали, значит, это вообще они признали существование полнокровной советской литературы. Ведь присудила-то королевская, – он подчеркивает слово «королевская», – академия, присудила писателю-коммунисту, члену Центрального Комитета Коммунистической партии!
По ВЧ дают Москву. Михаил Александрович принимает поздравления от тогдашнего главного редактора «Правды» М.В. Зимянина, шутливо упрекает его за то, что «Правда», мол, не хочет печатать старого правдиста, не сообщает о присуждении премии. Зимянин «оправдывается»:
– Мы не знали, примете ли вы премию…
– Это же было условлено!
– Мы не знали… Если не возражаете, к вам прилетит Лукин. «Правде» очень нужно интервью нобелевского лауреата.
– Пусть Лукин… Пусть летит самолетом, который идет на Гурьев. Здесь его встретят…
Связь отличная, и каждое слово даже нам слышно.
Шолохов прощается с Зимяниным и кладет трубку. Вслух комментирует свои мысли:
– Лукин прилетит интервьюировать. Этот Лукин такой интеллигент, что я не знаю, что буду с ним делать. В палатке его не поместишь ведь… Горький назвал Юрия Лукина одним из самых высококвалифицированных редакторов Союза. Он, между прочим, был и одним из первых моих редакторов… Давайте созвонимся и с ним. – Тут же дают Москву, Михаил Александрович говорит в трубку: – Дорогой Шатунов (или Шатуновский, точно не знаю. – Н. К.), ты пригласи, пожалуйста, Юрия Борисовича Лукина… Нет?
Дежурил?.. Завтра вылетит? Ну хорошо… Запиши текст телеграммы в Стокгольм… Да не нужна стенографистка! Небольшая телеграмма, запиши сам, так вернее будет. – И он диктует, некоторые слова повторяет по буквам: – Так же… Тимофей, Анна, Константин… Так же…
Только закончил диктовать, как дали другой номер. Но трубку взял, чувствовалось, помощник вызываемого, сказал, что начальник занят. Шолохов рассердился:
– Ну, может же он уделить время, мне две минуты нужно!
Наконец соединили. Демичев поздравил Михаила Александровича и сказал, что к нему, в Приуралье, рвутся иностранные корреспонденты.
– Пусть едут! – весело восклицает Шолохов. – В здешних степях все равно не найдут! – Попрощавшись, положив трубку, говорит: – Все собираюсь ему как-нибудь сказать, что к Сталину и Хрущеву легче было попасть, чем к нему. К Брежневу легче… Несколько раз приходил – и не дождался, пока освободится. Однажды завел разговор по телефону, ну, не меньше часа… Так я и ушел…
Поскольку Михаил Александрович сегодня же собирается назад ехать, причем не самолетом, а на автомашине, хозяин кабинета предлагает чаю попить. Перешли в другую комнату. Все мы были по-прежнему взволнованы, в приподнятом настроении, а Шолохов, казалось, оставался таким же, каким мы привыкли видеть его всегда: спокойным, веселым, остроумным. Он словно совсем забыл о событии, которое вызвало искреннюю и горячую радость у всех друзей советской литературы.
– Приезжали ко мне из-под Новочеркасска два научных сотрудника, братья, говорят, вывели новый сорт винограда, хороший, мягкий, думаем, мол, вино из него назвать «Аксиньей». Спрашивают, как я к такой мысли отношусь. Нет, отвечаю, не надо, ребята! А то что ж получится: выпьет человек этого вина и скажет: хороша «Аксинья», попробую-ка еще разок…
– Немецкая делегация, что недавно приезжала, – говорю я, – побывала в том совхозе, возвратилась в Ростов с десятилитровой бутылью вина. Может быть, того самого… За ужином Ганс Кох требовал от нас с Закруткиным: «Пей до дна!» Чтобы «уйти от ответственности», не осушать двухлитровый кувшин, Виталий Александрович завел речь о том, почему он с самой войны не снимает военной формы. До тех пор, мол, не сниму, пока на земле не прекратятся войны…
– Максималист, – смеется Шолохов. – Долго ему придется ждать, боюсь, не дождется… А вообще, он занятен в компании, скучать не даст…
Разговор заходит о делах в области, об охоте, о рыбалке. Михаил Александрович вспоминает, как один наш чабан советовал ему охотиться на гусей с верблюда, гуси, мол, животное близко подпускают. Так, мол, охота будет намного добычливее, чем долгими часами сидеть под копной или в мокром окопчике ждать, когда на тебя налетит дичь.
– Пришлось объяснить ему, – говорит Михаил Александрович, – что это была бы не охота, а промысел. – И тут же поворачивается к секретарю обкома партии: – Дорогой мой Коспанов, я убедительно прошу тебя обратить внимание на ваши Камыш-Самарские озера. Я вот побывал на них и прямо скажу: браконьеры губят их былую охотничью славу. И с воздуха, и с земли, и с воды бьют, уничтожают дичь. Откуда и на чем только нет там охотников! Местные жители мне рассказывали, что в прошлом году два отпускника из Москвы, со знаменитого завода имени Лихачева, ежедневно отправляли посылки с дикими засоленными гусями. Шестьдесят штук отправили! Вдвоем! А нынче они расскажут друзьям по цеху, по дому, соблазнят на легкую добычу еще кого-то… Да тут они тысячами будут уничтожать! Есть там ваш рыбопункт, по-моему, одними алкашами укомплектован. За бутылку дают приезжим лодку, те ставят на нее сильный мотор, аккумулятор с фарой – и колотят ночью гусей. С вертолетов бьют сайгу, она у вас за границу ушла… Поставьте там егерей человек семь, доплачивайте по двадцатке тамошним чабанам, тому же Гапару Рамазанову, у которого девять детей. Да они с милой душой будут оберегать народное богатство! А еще лучше – ходатайствуйте перед правительством республики об открытии на этих озерах заповедника. Или хотя бы заказник сделайте! Нельзя же так варварски уничтожать дичь!.. У финнов в озерах, где вода не замерзает из-за сточных вод, утки зимуют, их подкармливают, как ручных. Да и в Швеции… Неужели не научимся по-людски к природе относиться?!
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
