Порадовав американского дипломата столь важным известием, Сталин поднял заключительный тост. «Отныне, — подвел он итоги конференции, — сотрудничество трех великих держав будет еще более тесным... Что же касается Советского Союза, то я могу заверить, что он честно выполнит свои обязательства. За нашу победу, друзья!»
* * *
Столь радужная атмосфера конференции министров иностранных дел на самом деле вовсе не отражала истинного настроения советского вождя. И главными причинами его растущего недовольства являлись неудачная попытка открыть Второй фронт во Франции, поскольку он не признавал варианта с Италией, приостановка конвоев через Арктику и его протест против того, что мирные переговоры Англии и США с Италией прошли без его участия.
Сталин снова поставил вопрос об открытии Второго фронта, заметив, что действия англичан и американцев далеко не облегчают положение Красной Армии и немецкие дивизии из Италии, с Балкан и из Франции перебрасываются на Восточный фронт. Ну а поскольку Черчилль и Рузвельт так пока и не смогли прийти к соглашению по поводу операции «Оверлорд», встреча трех руководителей была неизбежна. И состояться она должна была с 28 ноября по 1 декабря 1943 года в Тегеране.
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
В середине двадцатых чисел ноября глубокой ночью от железнодорожной платформы в районе Кунцева отошел поезд. О маршруте его продвижения знали единицы. Начальником охраны поезда был сам генерал-лейтенант Власик, а его пассажирами Сталин, Молотов и Ворошилов.
В Тегеран Сталин ехал в приподнятом настроении. В ночь на 5 ноября войсками 1-го Украинского фронта под командованием генерала армии Ватутина был освобожден стоивший ему стольких нервов, а войскам такой крови Киев.
За последние полгода Сталин заметно изменился. Исчезло то тревожное состояние и постоянная нервозность, в какой он пребывал первые полтора года войны. Оно и понятно: Красная Армия била немцев на всех фронтах, и с ним уже по-настоящему начали считаться союзники. И в Тегеран летел очень уверенный в себе и своей армии человек, готовый не только идти на компромиссы, но и в случае необходимости диктовать свою волю. Благо, все предпосылки для этого имелись...
В Баку произошел интересный случай. Самолет, на котором должен был лететь вождь, пилотировал сам командующий авиацией дальнего действия генерал-полковник Голованов. Сталин сделал несколько шагов к самолету, потом неожиданно остановился.
— Генерал-полковники, — взглянул он на командующего ВВС Новикова, — редко летают, поэтому будет лучше, если мы полетим с простым полковником...
Самолет взмыл в небо и в сопровождении девяти истребителей взял курс на Тегеран. Сталин и его свита разместились в советском посольстве, которое находилось под усиленной охраной. Оно и понятно! Ведь гитлеровская разведка получила редкую возможность одним ударом покончить с такими китами мировой политики, как Рузвельт, Черчилль и сам Сталин.
К явному недовольству Черчилля Сталин предложил Рузвельту поселиться вместе с ним. И дело было не только в том, что американское посольство находилось слишком далеко от места переговоров и длительные перемещения по кишевшему вражеской агентурой и диверсантами городу могло кончиться для него трагически. Сталин прекрасно знал о разногласиях между американским президентом и английским премьером и намеревался извлечь из этого максимальную выгоду, беседуя с Рузвельтом с глазу на глаз.
Что, конечно же, очень не понравилось Черчиллю, который прекрасно понял намерение Сталина обыграть его даже не в дебюте разыгрываемой в Тегеране шахматной партии, а в подготовке к ней.
* * *
Как и предполагалось, главной темой конференции стал вопрос об открытии Второго фронта, от которого во многом зависели сроки окончания Второй мировой войны. Однако уже очень скоро стало ясно, что высокие стороны разговаривают на совершенно разных языках не только в буквальном, но и переносном смысле слова. И в конце концов, Сталин показал характер.
— Идемте, — холодно произнес он, обращаясь к сидевшим рядом с ним Молотову и Ворошилову, — нам здесь делать нечего. У нас много дел на фронте...
Рузвельт постарался разрядить напряжение.
— Мы сейчас слишком голодны, — улыбнулся он, — чтобы обсуждать столь важные вопросы... Давайте сначала отведаем тот обед, который нам обещал маршал Сталин.
Застольная беседа началась с выяснения вкусов, и, когда очередь дошла до кавказской кухни, Сталин поведал о ней своим «друзьям» много интересного. Узнав, что Черчилль предпочитает армянский коньяк, он пообещал поставлять его в Англию, но... только после войны. Весьма тонко намекнув: если британский премьер хочет пить столь любимый им напиток, он должен поторопиться с окончанием этой самой войны. Почувствовав свою силу, Сталин целый вечер поддразнивал Черчилля и предложил расстрелять всех 50 тысяч нацистских преступников, которых он насчитал.
Черчилль возмущенно заявил, что Англия не может приветствовать такое массовое насилие. На что Сталин заметил, что не собирается расстреливать и вешать главных нацистских заправил без суда, но за все совершенные по их приказам преступления они должны быть сурово наказаны. И хотя он говорил с явной иронией, ни у кого из сидевших за столом не оставалось сомнений в том, что уж кто-кто, а сам Иосиф Виссарионович разобрался бы со всеми этими людьми так, как он умел это делать.
Чтобы окончательно поставить Черчилля в тупик, Сталин попросил Рузвельта выступить мировым судьей в их пока еще только теоретическом споре. И когда тот предложил уменьшить названное Сталиным количество подлежащих расстрелу нацистских преступников на 500 человек, напряжение спало.
Несмотря на шутливый тон, Сталин дал ясно понять, что рука у него не дрогнет... ни в разборках с врагами, ни в спорах с «друзьями». После чего снова потребовал скорейшего открытия Второго фронта.
«Друзья» восприняли все как надо, и уже за завтраком Рузвельт торжественно заявил о намерении открыть Второй фронт в Европе в мае 1944 года высадкой десанта в Южной Франции. Против ожидания, Сталин и не подумал выражать бурную радость и совершенно будничным голосом произнес всего одну короткую фразу:
— Я удовлетворен...
* * *
Но даже теперь, когда союзники обещали сделать то, чего от них так давно ожидали, Сталин не подумал идти у них на поводу. И когда Рузвельт выразил надежду, что уж теперь-то маршал Сталин нормализует свои отношения с находящимся в Лондоне польским эмигрантским правительством, тот только покачал головой.
Нарвавшись на весьма не желаемый для него отказ, Черчилль тут же заговорил о том, что союзники хотят видеть сильную и независимую Польшу и что польские границы необходимо пересмотреть. Однако Сталин и не подумал обнадеживать его, заявив как о чем-то само собой разумеющемся, что украинские земли должны отойти к Украине, а белорусские — к Белоруссии. Иными словами, границу между СССР и Польшей он видел там, где она и проходила в 1939 году.
Последовала бурная дискуссия, но ни к чему конкретному она не привела. Да и не время было вести речь о каких-то границах, когда все еще грохотали пушки и до конца войны оставалось около двух лет.
В Тегеране впервые была затронута тема послевоенного урегулирования, и никогда не отличавшийся ораторским искусством Сталин тем не менее сумел нарисовать довольно мрачную картину восстановления Германии уже через 15—20 лет и настаивал на самых строгих мерах по контролю над ее разоружением. Более того, именно в Тегеране он впервые заговорил о разделении Германии, установлении западной границы Польши по Одеру и запрете на какое бы то ни было объединение Германии.
2 декабря Рузвельт и Черчилль улетели, а несколько часов спустя покинул Тегеран и Сталин. И в Москву он возвращался, как принято в таких случаях говорить, со щитом. Во многом его успехи объяснялись сложившейся к этому времени обстановкой на фронтах, где советские войска одерживали одну победу за другой, и разногласиями между Великобританией и США. Но в то же время это была его собственная победа, которую у него никто не мог отнять.
Да, он оказался плохим военным стратегом и полководцем, но дипломатом он был блестящим. К удивлению своего окружения, в Тегеране он продемонстрировал еще никем и никогда не виданную до этого гибкость, превратив Тегеран в своеобразный дипломатический Сталинград.
Он легко и, главное, почти безошибочно угадывал ходы своих «друзей», умудряясь вместе с тем скрывать свои собственные козыри. Он не впадал в показную истерику, как поступал в свое время Наполеон и тот же Гитлер, стараясь подавить своих оппонентов, а вел себя как затаившаяся пантера, готовая в любую минуту выпустить когти. И если у себя в Кремле он постоянно расхаживал по кабинету, то в Тегеране сидел с бесстрастным и временами даже отрешенным лицом, словно речь шла не о судьбе целых народов, а о каком-то крестьянине, не пожелавшем вступить в колхоз.
