И, разумеется, это мог быть не сам Бог; может, то была какая-то очень продвинутая форма жизни, представляющую древнюю цивилизацию, но при этом развившуюся совершенно естественным образом. Или, может быть, эта сущность была машиной — необъятным роем нанотехнологических объектов; нет причин, по которым продвинутым технологическим устройствам нельзя выглядеть живыми.
Но где стоит остановиться, где пора подводить черту? Что-то — кто-то— установил для нашей Вселенной фундаментальные константы.
Кто-то вмешивался в развитие как минимум трёх планет на промежутке в 375 миллионов лет — в два миллионараз большем, чем та жалкая пара столетий, которые развитые цивилизации, похоже, проживают в телесном облике.
И кто-то совсем недавно спас Землю, вторую планету Дельты Павлина и третью планету Беты Гидры от взрыва звезды-сверхгиганта, поглощая при этом больше энергии, чем выдавали все остальные звёзды в Галактике вместе взятые — при этом не разрушившись.
Как описать Бога? Должен ли он или она быть вездесущим? Всемогущим? Как говорят вриды, эти прилагательные — чистой воды абстракции, они совершенно недосягаемы. Должен ли Бог определяться таким образом, что это помещает его/её за рамками науки?
Я всегда верил в то, что ничтоне выходит за рамки науки.
И я продолжал верить в это сейчас.
Где стоит подвести черту?
Прямо здесь. Для меня ответ был очевиден: прямо здесь.
Как определить Бога?
Так и определить. Бог, которого я мог бы понять — пусть потенциально мог, — для меня бесконечно интереснее и значимее того, который не поддаётся пониманию.
Я парил в воздухе перед одной из стен-мониторов. Холлус находилась слева, рядом с нею были ещё шестеро форхильнорцев. Цепочка вридов расположилась по правую руку от меня. И все мы взирали на него, на это— на существо. Оно оказалось в полтора миллиарда километров шириной — размером с орбиту Юпитера. И оно было столь безжалостно, бескомпромиссно чёрным, что — как мне сказали — не отражало даже свет от термоядерного выхлопа «Мерелкаса», который был направлен в эту сторону в течение двух столетий безостановочного торможения.
Сущность заслоняла собою Бетельгейзе — или то, что от неё осталось, — пока мы не подошли вплотную. Тогда она откатилась в сторону — шесть отростков двигались в унисон, подобно спицам у колеса, — открывая взгляду розовую туманность и крохотный пульсар, труп Бетельгейзе, в её центре.
И это было, на мой взгляд, единственным признаком того, что наше присутствие не осталось незамеченным. Сейчас я вновь пожалел об отсутствии настоящих иллюминаторов: быть может, если бы оно могло увидеть, как мы машем ему рукой, оно бы ответило нам, описав одним из необъятных угольно-чёрных псевдоподий медленную и величественную дугу.
Это сводило с ума: вот он я, прямо здесь — на расстоянии вытянутой руки от того, что вполне могло быть Богом, а он казался столь же индифферентным, как и тогда, когда у меня в лёгких только начала расти опухоль. Я однажды попытался обратиться к Богу и не получил ответа, но сейчас — чёрт возьми! — сейчас он просто обязан был ответить, хотя бы из вежливости; мы преодолели гораздо большее расстояние, чем это когда-либо удавалось людям, форхильнорцам или вридам.
Но сущность не предприняла никаких попыток наладить связь — если они и были, по крайней мере, ни я, ни Жу, мой старый попутчик-китаец, ни Кэйзер — женщина-шизофреник, ни даже горная горилла Хун не могли их уловить. Форхильнорцы, похоже, тоже были неспособны на контакт.
Но вриды…
Вриды, с их кардинально отличающимися мозгами, с радикально чуждой нам работой разума, непостижимым образом мыслей…
И их непоколебимой верой…
Вриды, очевидно, наладилис этим существом телепатическую связь. После долгих лет попыток поговорить с Богом, сейчас Бог говорил с ними — способом, который лишь они могли заметить. Вриды не могли поделиться с остальными, что им открылось, — точно так же, как ранее не могли передать прозрения о смысле жизни, дающие им умиротворённость. Как бы то ни было, они приступили к каким-то работам в своей центрифуге.
Ещё до того, как они закончили, Лаблок — корабельный доктор-форхильнорец, — отталкиваясь от общих принципов постройки, сообразил, что создают вриды: крупную искусственную матку, инкубатор.
Вриды взяли образцы генов от самого старого представителя их народа, женщины по имени К-т-бен, и от самого пожилого форхильнорца — инженера по имени Гидас, и…
Нет, не от меня — хотя мне было чертовски жаль; это бы подвело черту, стало бы логическим завершением моей жизни.
Нет, образцы человеческих генов они взяли от Жу, старого китайского фермера.
Сорок шесть человеческих хромосом.
Тридцать две хромосомы форхильнорцев.
Пятьдесят четыре хромосомы вридов… хоть они об этом и не подозревают.
Вриды взяли клетку форхильнорца и выделили из её ядра всю ДНК. Затем они поместили в эту клетку диплоидный набор хромосом Гидаса, К-т-бен и Жу, хромосом, прошедших через столько делений, что их теломеры сошли на нет. И эту клетку, теперь содержащую 132 хромосомы трёх различных рас, бережно поместили в искусственное чрево, где она плавала в ёмкости с жидкостью, содержащей пуриновые и пиримидиновые основания.
И потом произошло нечто потрясающее — нечто такое, от чего моё сердце ёкнуло, а стебельковые глаза Холлус разошлись на максимальное расстояние. Была вспышка яркого света; сенсоры «Мерелкаса» показали, что из самого центра чёрного нечто вырвался поток частиц, прошедший точно через инкубатор.
После этого микросканирование выявило потрясающий результат.
Хромосомы трёх планет, казалось, стали искать друг друга, чтобы соединиться в длинные нити. Некоторые из нитей состояли из сцепленных воедино форхильнорских хромосом с хромосомой врида на конце. Однажды Холлус рассказывал мне о форхильнорском эквиваленте синдрома Дауна и о том, как хромосомы без теломеров могут соединяться концами — врождённая их способность, на первый взгляд бесполезная и даже вредная; но сейчас…
Другие цепочки состояли из человеческих хромосом, зажатых между хромосомами форхильнорцев и вридов. Были и те, которые состояли из человеческих хромосом по обоим концам хромосомы врида. Некоторые из цепочек были в две хромосомы длиной; обычно это были хромосомы человека и форхильнорца. И шесть хромосом вридов остались нетронутыми.
Теперь стало очевидным, что после истончения теломеров молекулы ДНК обладают встроенной способностью к большему — гораздо большему, — чем просто смерти или образованию опухолей. И действительно, лишённые теломеров хромосомы теперь были готовы к следующему, столь долгожданному, шагу. Сейчас, когда разумные формы жизни с разных планет наконец-то, после стольких усилий, появились одновременно, хромосомы смогли сделать этот последний шаг.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
