лишу вас своей восхитительной компании — и тем причиню боль. Отвратительно, правда?
У меня кольнуло сердце.
— Дядя, вы…
— И не вздумайте сделать наоборот и бросить меня, я вам этого не спущу, — сварливо добавил он. — Такова жизнь. Мы можем любить кого-то, всем сердцем желать ему блага — и всё равно причинить боль. Детектив Эллис вправе не подпускать к себе того, кого не желает видеть рядом. Но если он спросил у вас совета, значит, всё же сомневается. Оставьте его, дорогая племянница, он сам в состоянии решить, чего хочет. А всё, что остаётся мистеру Шелли — ждать с протянутой рукой и надеяться на ответный жест. Это судьба того, кто нуждается больше; того, кто делает первый шаг.
Клэр говорил резко, но взгляд у него был мягким, задумчивым. Дядя редко рассказывал о себе, но по редким — случайным! — оговоркам я успела составить мнение… верней, изменить его. Он был язвительным, злым, острым на язык, но редко отталкивал того, кто, образно выражаясь, протягивал ему руку.
Так же поступала и леди Милдред.
Хотелось верить, что это свойство всех сильных духом людей, потому что тогда выходило, что и я тоже сильная… И совершенно точно меня делали сильнее те, кто остался рядом, несмотря ни на что.
Мадлен; Эллис; Лайзо…
— Лайзо, — повторила я едва слышно, точно пробуя имя на вкус, и улыбнулась.
…я почти не удивилась, когда закрыла за собой дверь спальни — и ощутила разлитый в воздухе аромат вербены, неяркий, но отчётливый. Это было как приглашение на свидание, как просьба о встрече. Укладываясь в постель, я почти не сомневалась в том, какой сон увижу.
И не ошиблась.
Я засыпаю в своей постели; простыни и одеяла пахнут чистотой — розовым и лавандовым мылом. Прохлада и свежесть словно обволакивают, утягивают в зыбкую глубину, где исчезает последняя преграда между явью и сном. Шум ветра за окном оборачивается шумом воды, запахом воды — и вот уже я погружаюсь в омут… нет, всплываю из омута.
На звук; на свет.
Туда, где тлеет в ямке у самого берега жгут, свитый из сухих ароматных трав, где пахнет вербеной… а ещё лошадьми, порохом, госпиталем и кострами. Воздух звенит от тревоги, дурных предчувствий — и радости, которая ощущается несвоевременной и неполной.
Затишье перед бурей.
Лайзо тоже здесь. Он сидит у кромки воды, окутанный дымом от тлеющей вязанки трав, и в руке у него нож, а кровь из пореза капает в омут, закручивается спиралью в воде. Я поднимаюсь выше — призрак, мираж, образ из сна — и окликаю его по имени.
— Виржиния, — улыбается Лайзо, наконец опуская нож. — Ты пришла.
Он рад меня видеть; он правда ждал.
— Занятный у тебя способ пригласить леди на встречу.
— Ещё занятней, что так, — он кивает на тлеющий травяной жгут и чуть приподнимает запачканный в крови нож, — мать учила меня звать не человека, а духа-покровителя.
— Боюсь, для меня это слишком звучный титул, — качаю я головой и присаживаюсь рядом на завиток дыма, словно на краешек жёсткого стула. — Слишком много ответственности.
— Зато советы и предупреждения от тебя на вес золота, — откликается Лайзо. И, помолчав, добавляет, продолжая глядеть в черноту омута. — Я и впрямь нашёл документы о «жёлтом тумане» из твоих снов. Это ядовитый газ, и алманцы собираются вскоре его применить.
Я взмахиваю рукой, разгоняя лишний дым — он мешает видеть и замечать то, что должно.
…а ведь Лайзо устал, и очень. Он по-прежнему небрит, и отросшая щетина превратилась уже в густую бороду — это совершенно ему не идёт, право, делает старше и грубее. Его одежда пропахла гарью, на ней ни одного живого места нет от грязи, всюду заплаты, и только сумка, лежащая чуть в отдалении, на траве, выглядит совершенно новой.
— И что ты будешь делать? — спрашиваю тихо. — Доложишь о ядовитом газе тем, кто послал тебя сюда?
— Уже доложил, — отвечает он. И добавляет спустя некоторое время: — Мне приказали сорвать атаку. Если надо, местное командование подсобит, но приказ отдали мне — и моим ребятам. Хорошо иметь высокого покровителя в армии, — усмехается он вдруг. — И плохо, когда за своё высокое покровительство этот человек требует невозможного.
Я хмурюсь, пытаясь сообразить, о ком речь.
— Это тот приятель твоего прадеда-аксонца?
— Это твой приятель, — непонятно отвечает Лайзо. И снова улыбается, заметив моё замешательство: — Не бери в голову и не думай слишком много. Дело-то, конечно, невозможное, но кому тогда и справиться, если не колдуну и трём пропащим ребятам?
— Кому, если не вам, — повторяю я. Вслушиваюсь в себя; дурных предчувствий нет — если беда и ждёт, то не за ближайшим поворотом, а куда как дальше. — Учти, что если не справишься…
Лайзо прерывает меня смехом:
— …То ты и на том свете найдёшь меня, чтобы вразумить. Эллис рассказывал, как ты и ему этим угрожала. Что ж, бесславно сгинуть я пока не собираюсь, поверь… Ну, полно обо мне. Расскажи лучше, как твои дела?
Перипетии собственной жизни кажутся мне ничтожными в сравнении с тем, как рискует здесь Лайзо, но я начинаю говорить. О своих страхах; о расследовании; о снах, о призраках, наконец о совете, который дал мне Эллис… Говорю так долго, что вязанка трав успевает истлеть на две трети, а потом спрашиваю Лайзо, что думает обо всём этом он.
— В особняке опасности нет, но лишь до поры до времени, — задумчиво отвечает он наконец. И снова глядит в воду, точно там, в омуте, скрыт ответ. — Твой враг ходит такими путями, которые для меня закрыты. Там, где власть мертвецов; там, где царство снов. Он ловок, хитёр, умеет расставлять ловушки и бить туда, где удара не ждёшь… Он будет целить в тех, кто тебе дорог.
«А их слишком много, чтобы успеть защитить всех», — думаю я, но вслух не говорю.
Не имею права на слабость.
— И всё же когда мы столкнулись лицом к лицу, он бежал, — отвечаю упрямо, хоть и знаю, что это не вполне правда. — Значит, я могу его победить. И он знает… Как ты думаешь, Эллис прав?
— Ты о том, чтоб попросить помощи у того графа-мертвеца? Отчего нет, — пожимает плечами Лайзо, словно это самая естественная вещь на свете. И мне становится легче — просто от мысли, что он без сомнений принимает ту сторону моей жизни, которую я так долго и яростно отрицала… Это принятие как будто делало меня целой, настоящей. — Но если тебе нужен мой совет, то скажу
