может, к Корнеевым ушел, — проговорила Степанида. — Он все с ихними ребятишками играет.
Митька опять шагнул за порог. Через четверть часа он возвратился с тем же:
— Нигде нету…
— Господи! — встревожилась Зина, принялась развязывать на спине тесемки ситцевого фартука.
— Да чего ты?… Найдется, — проговорила Степанида. — В какую дыру они, пострелы, только не залезут! Заигрался где-нибудь… Ешь давай…
— Нет-нет, вы завтракайте… — Разволновавшись, Зина никак не могла развязать тесемки. — Я сейчас, сейчас…
И прямо в фартуке выскочила на улицу. Через полчаса она, растрепанная, бледная, появилась в кухне, лихорадочно окинула ее глазами, бросилась в одну комнату, в другую.
— Не пришел? Я думала…
Фрол Курганов аккуратно поставил на стол недопитый стакан чаю. Митька, куривший после завтрака у раскрытого окна, поднялся с табуретки, выбросил на улицу папиросу.
— Сыночек, сыночек… — дважды всхлипнула Зина как-то тоскливо, беспомощно прислонилась спиной к стене, скомкала обеими руками фартук, уткнулась в него лицом и стала медленно оседать на пол.
— Зина, Зина!! — бросился к ней Митька, подхватил.
— Ну-ка… Спокойно у меня! — глухо произнес Фрол. — Нечего раньше времени… Найдем. Не иголка, а человек все же… Ты, Степанида, гляди за ней…
И снял с гвоздя фуражку.
Митька побежал из дому следом за отцом…
…К обеду на ногах был весь колхоз. Метр за метром обшарили всю деревню. Мальчишка не находился.
Заметались по деревне разные предположения и догадки:
— Может, утонул. Выбежал на берег Светлихи гальками поиграть, да и…
— Или уснул где-нибудь в укромном местечке. Надо еще поискать…
— В тайге надо поискать, мужики. В прошлом году мой несмышленыш пошел за цветочками, да и заблудился. Ладно Фрол Петрович с бригады ехал, услышал плач в лесу…
Последнее предположение было вернее всего, потому что стало известно: кто-то утром якобы увидел, как мальчик направлялся к увалу, за которым начинается тайга, и спросил: «Ты куда это, парень, шагаешь?» Мальчик ответил: «Пойду погляжу, куда облака уплывают». Но кто это видел — в суматохе так и не могли выяснить.
Захар Большаков разбил людей на группы и послал прочесывать тайгу. Они бродили по лесу весь остаток дня, всю ночь, освещая заросли факелами и электрическими фонарями.
Но все было напрасно. Захар сообщил о происшествии в милицию.
Наступило утро. В бешеной сутолоке прошел еще один день… И еще один…
…Митька, Фрол, Степанида, не сомкнувшие за эти трое суток ни на минуту глаз, осунулись, похудели. Вместе со всеми Степанида искала мальчишку по деревне, а Митька и Фрол лазили по тайге. Только Зина никуда не выходила из дому. Она почти все время ходила из угла в угол, глядела перед собой остекленевшими глазами, но ничего не видела, натыкалась на стол, кровати, стулья и все повторяла и повторяла: «Сыночек… сыночек мой…»
— Степанида, глаз не спускай с нее, — сказал жене на второй день Фрол, заскочивший на минуту выпить хоть кружку молока.
Зина три дня тоже не спала, ничего не ела. Глаза ее глубоко ввалились, потухли и ничего больше не выражали — ни отчаянья, ни тоски, ни горя. Это были пустые глаза. В них промелькнуло что-то, вспыхнул на миг и тотчас же погас какой-то огонек, когда Митька, вернувшись на третий день из леса, ободранный, исцарапанный ветками, молча швырнул в угол измятую синюю тряпку.
Митька посидел на табуретке, покачался из стороны в сторону, зажав голову руками, точно хотел оторвать ее и отшвырнуть прочь. Затем встал.
— Зинушка, ты легла бы, отдохнула…
— Нет, нет! — отскочила Зина, загородилась от Митьки руками. — Надо искать, я найду сыночка… Я знаю… я знаю… О господи!
— Зина…
— Ты иди, Митенька, — слабо сказала Зина, глядя неживыми глазами на брошенную Митькой в угол тряпку. — Ты иди… тоже поищи…
Митька покорно вышел.
Уже садилось солнце. Зина стояла недвижимо у окна и глядела не отрываясь, не мигая, как оно закатывается.
Когда стемнело, Степанида пошла доить корову. Едва она вышла, Зина торопливо отыскала на этажерке какой-то клочок бумаги, огрызок карандаша и нацарапала: «Митенька, прости…» Зачеркнула и написала: «Не прощает Бог, кто глумится над его деяниями…» Снова зачеркнула и вывела дрожащей рукой: «За отступничество кару я должна понести. Искать меня не надо, не найдете… Митенька, Митенька…»
Она хотела прибавить еще что-то, но не смогла, видимо, найти нужных слов. Бросила карандаш, положила бумажку под подушку своей кровати, отыскала и надела легкий жакетик, тихонько, на цыпочках, выскользнула из дому и, прижимаясь к самым стенам домов, побежала к переправе.
На пароме никого не было. Убедившись в этом, она, срывая ногти, отвязала его от припаромка. Потом, подумав, выдернула из волос гребенку и бросила на берег. Еще помедлив, сняла жакетик и швырнула в воду…
Фрол и Митька не спали и в эту, четвертую ночь, безуспешно пытаясь разыскать теперь хотя бы Зину. Утром Митька, едва держась на ногах, приплелся домой, упал на кровать и на несколько часов забылся.
К обеду он все-таки прохватился от тяжелого, бредового сна, с трудом оторвал от подушки голову. Подушка сбилась, он хотел машинально ее поправить и обнаружил Зинину записку.
— Батя, мама!.. — закричал он что есть силы.
— Да поспи ты, сынок, поспи, — проговорила Степанида. — Мыслимо ли эдак… захвораешь еще…
— Где… где отец?! — закричал Митька.
— О-ох… сейчас и не поймешь, кто — где.
Митька сорвался и побежал на улицу…
…Только еще через день утром нашли на берегу возле парома Зинину гребенку, а к середине дня в Светлихе, недалеко за деревней, выловили ее жакетик.
— Зинушка, Зинушка, дочушка ты моя… — плакал Антип, обессиленный, разбитый, валяясь на кровати в своем домишке. — Ведь это я, я погубитель ее, люди…
Клавдия отпаивала отца, не отходя от него ни на шаг.
