бы с Ланэйром, а не со сводным братом. Или не любит никого, или возлюбленный погиб.
— Не смотри ты на неё с таким сочувствием, — шепоток Ланэйра был сух и ехиден, а мысли мои, видно, хорошо на лице отражались, — эллет не замужем потому, что с возлюбленным у неё слишком близкое родство. И ребёнок поэтому же от меня, а не от него. У элле Фергарис с эру Галисдаэном общий отец.
Ланэйр умиротворённо грелся, иногда смешливо взглядывая на меня, ожидая, похоже, какой-то реакции. Я не знала, какой — ничто из сказанного не казалось ужасным. Разве что любопытным. Не, ни к каким родственникам нездоровых чувств я в жизни не ощущала, но, если бы моим родным братом был, к примеру, Киану Ривз, да возгорись он небратской любовью, так и я на месте эллет Фергарис оказалась бы. Ланэйр, однако, ждал, и я, пожав плечами, похвалила:
— Хороший ребёнок.
Задумалась, вспомнив анекдотик:
'Японец узжает из России.
Кто-то из провожающей делегации спрашивает его
— Ну, что вам понравилась в нашей стране?
— У вас очень хорошие дети.
— Спасибо. А что еще вам понравилось?
— У вас очень, очень хорошие дети.
— Ну, а кроме детей, что-то еще вам понравилось?
— У вас очень, очень хорошие дети, а всё то, что вы делаете руками, всё очень, очень плохо'.
Рассказывать не собиралась. К тому же, руками эру Ирдалирион тоже многое хорошо делал — но дети да-а-а… хорошие.
Посмотрела ещё раз, как пара воркует над детёнышем и добавила с выражением:
— Очень хороший!
Ланэйр лениво спросил:
— Хочешь?
Не поняла:
— Что?
— Такого же, — по плещущемуся в глазах смеху и подрагивающим губам поняла, что он шутит, и усмехнулась в ответ.
А про себя, конечно, пожалела, что невозможно. Помнила, что без помощи Трандуила не выношу, а помогать он не станет. Я только потеряю ребёнка — и Ланэйра. Нет уж, пусть будет, как есть. Пусть он будет живой — и смотрит на меня глазами, как океан, сдерживая лукавую улыбку, и ямочки играют на щеках. Может, ещё кому ребёнка сделает.
Ещё раз завистливо посмотрела на маленького маминого жука Эльвинга и полезла из бурлящей ямы.
Обсыхать было принято, прогуливаясь вдоль ям по полосе плотного мелкого песочка. Зная спокойное отношение эльфов к наготе, с удовольствием подставлялась солнышку, подняв руки, перетряхивая и суша волосы — пока не почувствовала ласковую руку, осторожно, но дерзко пропускающую пряди между пальцами:
— Не видел никогда ничего красивее… — говорит виновато, похоже, помнит, что просила не трогать.
Скосилась: смотрит серьёзно, от смеха и тени ни осталось. Хотела язвительно спросить, неужто за семь-то тысяч лет ничего прекраснее не сподобился видеть, но это было бы глупо и зло, и выглядело бы так, как будто я набиваюсь на комплименты да на признания. Не придумала ничего умного и замкнулась, постаралась замолчать.
И минут так через пятнадцать поймала себя на том, что воодушевлённо с ним беседую. И ещё смеюсь от души, беззаботным колокольчиком, забыв и про наготу, и про намерение побольше молчать и изобразить из себя необщительного барсука.
Профессионал, сука.
В средневековой Венеции дамы иногда носили маски, которые на лице надо было удерживать, сжимая зубами специальный штырёк. То есть дама скрывала не только лицо, но и голос. Молчала. И высшим пилотажем у изысканных венецианских кавалеров считалось заставить даму по доброй воле заговорить, уронив маску. Совершенно естественной воспринималась молчаливая холодность женщины — и нежный пыл и изощрённость, с которой мужчина пытался вырвать у неё хоть слово.
Так вот, маску Ланэйр снимал легко и непринуждённо, для меня это как будто под наркозом происходило.
Сдалась, понимая, что барсуком мне с ним не быть — и смотрела в глаза, и смеялась, и принимала знаки внимания, понимая, что разговор наш выглядит дуэтом влюблённых, кокетничающих друг с другом — да и бог с ним, хорошо-то как!
И меня подхватило, как мотылька летним ветром, и несло; голова кружилась, жизнь стала восхитительной — и про завтра не думалось ну совсем.
* * *
После горячих источников и еды беспробудно проспала до вечера — и не было в моей жизни сна лучше, чем в этом удивительном гнезде из шелков, прутьев и пуха. Праздник, который утром казался докучной обязанностью, а присутствие на нём актом вежливости и лояльности, начал восприниматься волшебным — да он таким и был.
Сказочный лес, волшебный народ — я вдруг обрела детскую непосредственность, и, распахнув глаза, смотрела на то, как преобразился Лориэн ночью: таинственные праздничные огни, беззаботно смеющиеся высокородные… Ланэйр, который вне Лориэна, да особенно в неприятном ему орочьем или человеческом обществе демонстрировал эмоциональный диапазон мороженой селёдки, улыбался и шутил, и говорил, как я прекрасна, а я слушала и хотела, чтобы он говорил ещё. Даже просто дышать было острым наслаждением — ночной воздух пах лесом, цветами и какой-то невыразимой свежестью, заставляя терять голову.
С интересом смотрела, как высокородные собрались на огромной поляне, причём по краям, оставив середину пустой, освещённой полной луной и гроздьями порхающих светлячков. Остро понимала, какую красоту вижу и что это настоящий праздник фэйри, сказочного народа — думала ли я когда-нибудь…
Ланэйр, улыбаясь, отвёл меня к владыке Элронду (в этот момент я почувствовала себя странно — бутербродом, который на время дитячьих игр умный внук отдаёт беззубому дедушке, зная, что дед и никому другому не отдаст, и сам не съест). Ощущение быстро стёрлось под наплывом других впечатлений. Музыка, непонятно откуда слышащаяся, стала громче и обрела большую ритмичность, когда Ланэйр не спеша вышел в центр поляны.
Заворожённо, не веря глазам, пялилась на невозможно плавные движения. Что-то внутри боялось чудовища, сочетающего, казалось бы, несочетаемое — лёгкость и мощь, далёкие от того, на что способно человеческое тело — и это же что-то хотело продолжить род этого чудовища. Ланэйр радовался телом, танцуя — и танец становился всё сложнее. Он танцевал легко, но я понимала, что лёгкость и простота кажущаяся. В какой-то момент на середину поляны вышел ещё один эльф — на мгновение как будто запнулся, вздрогнув — и я увидела зеркальное повторение танца. Они отплясывал напротив Ланэйра, и владыка Элронд шепнул, что это род боевого танца, и вызов и доблесть в том, чтобы не сбиться с такта и повторять за первым танцующим точно все движения, что тот совершает, и это высокое искусство.
Что ж, они были, как зеркало друг друга, и танцевали не механически, отнюдь — душу вкладывали, и полное было ощущение, что несказанное удовольствие получают. И
